Фарста: свободное падение

Версия для печати

 
Глава первая.
 
Папа лежит на полу кухни.
— Алло? – произносит женский голос в телефонной трубке. — Мы отправили скорую, вы на связи?
Хенрика высовывается в окно, чтобы услышать вой сирены.
— Алло, вы на связи?
На земле лежит птенец со сломанным клювом, пытается пошевелить головой, чувствует, что дело плохо.
Скоро его станут есть — насекомые, гусеницы, прозрачные черви. Все подряд. Это вопрос времени.
Она оборачивается.
— Ну что мне сделать, папа? Что лучше? Найти тяжелый камень и прекратить мучения? Ты уж… кивни, что ли.
Папа не шевелится. Грудная клетка неподвижна.
 
***
Если бы кто-нибудь сказал Хенрике, что они переедут в южный пригород Стокгольма за две недели до начала учебы, она решила бы, что это шутка. Но после инфаркта, который случился весной, папе запретили оперативную работу. Если бы ему не предложили место в полиции Фарсты,  ему светила бы только досрочная пенсия.
— Не дождутся! В моем возрасте работу не бросают, — фыркал папа.
Мама тут же набрала номер «мобильного банка».
— Милая, я переведу двадцать тысяч на твой счет. Купишь красивую мебель в свою новую комнату. Как тебе? Отлично, правда?
Хенрика вообще-то никогда не интересовалась шопингом и интерьером. У Неттис терпения хватило бы на пару минут, потом она стала бы ныть и потащила бы Хенрику в туристическое бюро, на телебашню, в Национальный музей: «Хенка… Давай займемся чем-нибудь осмысленным… Чтобы потом было что вспомнить».
Хотя Неттис здесь нет.
Кто  сказал, что лучшие подружки — это на всю жизнь? Мол, раз подружились сто лет назад –  теперь навсегда не разлей вода?
Люди меняются. С ними происходят разные вещи, и люди  становятся разными. Если затягивать отношения,  будет только хуже.
Бродить в одиночку по Стокгольму оказалось гораздо интереснее, чем Хенрика могла себе представить. Есть мягкое мороженое в огромном  торговом пассаже, заколки и ремни в магазинах «H&M», которые тут на каждом шагу. Пить ледяной «смузи» в летнем кафе Королевского сада под громкую музыку. Сканировать взглядом дизайнерскую мебель в прохладных бутиках  и, выбрав письменный стол, указывать на него продавцу со словами:
— Плачу картой.
А потом дожидаться доставки. Здесь. На Фарста-странд.
 
В холле полно коробок с вещами. На них маминым неровным почерком черным фломастером написано: «Книги». «Кухня». «Кабинет Буссе». «Зимн. обувь». «Комп. Хенрика».
Дом нормальный. Снаружи красный кирпич. Из холла к спальням ведет красивая лестница.
Хенрика берет коробку с компьютером и поднимается в свою комнату. Симпатично. Почти как в каком-нибудь мамином журнале, у нее таких куча — в белых коробках для архивирования, с этикетками: «Интерьер». «Мода». «Еда». «Архитектура». «Здоровье и красота».
Мама любит сортировать вещи. Говорит, что это упрощает жизнь.
Перед важными встречами в рекламном бюро она сидит у себя полночи, вырезает фотографии из  газети наклеивает их на куски картона. Мама называет их ”mood boards”. Если встреча проходит удачно,  мамино настроение взлетает до потолка.
— Мы сорвали банк! — кричит она в телефонную трубку и через полчаса влетает в дом с игристым вином и коробками японской еды.
Хотя чаще всего мама в отъезде.
 
Янсон сидит в клетке у кровати. Ему, вроде бы, хорошо. Длинные серые уши ровно прижаты к спинке.
Хенрика ставит коробку на гладкий белый стол, достает компьютер и включает в сеть. Ждет, когда заработает вай-фай.
Вечернее солнце горит в кронах деревьев по ту сторону залива. Все тихо и спокойно, только темная рябь слегка волнует блестящую поверхность воды.
На улице ни души.
За этим столом она будет делать уроки, когда наступит осень. Будет зубрить английский словарь вместе с кем-нибудь, кто так же ловко, как Неттис, проверяет слова подряд и вразбивку. Но только чтобы с этим кем-то было не скучно.
С кем-нибудь, кто понимает, что интересно, а что нет. У кого есть другие идеи, кроме как поехать на поезде в Мальмё и семь часов подряд торчать в музее, а потом кататься на водном велосипеде по каналу. Сто пятнадцатую субботу подряд.
С кем-нибудь умным и клевым. Если такие люди вообще есть.
Да, конечно!
Конечно, есть.
 
***
 
— Чего пялишься, калоша старая?
Слова соскакивают с Мириного языка, сами по себе. Как шарики вонючего навоза.
Бабка страшно дряхлая. Скрипучая сумка на колесиках, которую она тащит за собой, набита едой и туалетной бумагой.
Их шестеро, им просто скучно и хочется пошуметь, что поделаешь.
Бабка быстро прячет взгляд, смотрит в землю, пытается прибавить шагу. Как пыльный жук, который тащит за собой сучок.
— Клево, Мира!
Йеппе ворчит и рычит вслед бабке, как озлобленный пинчер.
Йеппе всегда выпендривается. Вечно старается произвести впечатление. Пыжится, пыжится, пыжится.
Мире жутко надоели друзья — или как их еще назвать. Но ей нравится статус. Удобно. Говоришь, что хочешь, что взбредет в голову. Потому что она крутая. Ей плевать, что о ней подумают. Может быть, поэтому Йеппе и вся компания так к ней  липнут.
Мира прикуривает и обводит взглядом площадь, медленно выпуская дым.
Вообще-то, дерьмовое это занятие, если честно. Мира понимает, не дурочка. Бабку на самом деле  как жалко. Но жизнь так устроена, что одно и то же повторяется и повторяется, и Мира снова говорит и делает всякие гадости. Особенно когда видит таких… старых или странноватых и… ну, вроде как слабых.
Мира затягивается, водит сломанной спичкой по гравию. Она сама начала, но сил нет смотреть, как остальные теперь достают эту несчастную бабку. Мира снова и снова чертит лежачую восьмерку. Типа, символ вечной скуки.
Через две недели закончатся каникулы. Все шестеро выбрали ремесленную программу гимназии — для тех, у кого оценки ниже плинтуса. То есть, выбрали — громко сказано. Куда их взяли, туда и пошли.
Хотя Мира вообще-то довольна. Ей нравится работать руками: картинки из бусин, рисунки и прочая фигня. Ну или нравилось, когда она была маленькая.
Так что когда она подала документы на РП — ремесленную программу, то остальные, конечно, потащились за ней. Достали, честное слово.
— В «Макдональдс»?
Вопрос Йеппе адресован Мире. Если Мира скажет «да»,  все пойдут. Маккан, Свинто,  Лине, и Ака.
А по-другому не бывает.
Мира бросает взгляд на многоэтажку.
Еще не пора. Лучше дождаться, когда Маргита вырубится.
Или… может, все-таки домой?
И сидеть с Маргитой до самого вечера?
Или остаться с Йеппе и всей компанией?
СПИД или опухоль мозга?
— Ладно, пошли, - отвечает Мира, сползая со скамейки.
— Клево, - говорит Йеппе с плохо скрываемой гордостью. — Дико жрать хочется, «Биг Мак»!
Он пытается приобнять ее с шуточкой:
— «Ле Биг Мак», а вы чего изволите?
Мира шлепает мерзкую руку с черными полосками от табака под ногтями.
Потискаешься с таким один раз — сто лет назад это было по пьяни, или накурились они, может, — и он всю жизнь будет думать, будто ей нужен. Не нужен он ей!
Йеппе тошнотный, он лузер. Мира его терпеть не может. Она терпеть не может свою жизнь. Что они раз потискались или ну… потрахались,  ничего не значит, и он это прекрасно знает.
 
***
 
Сумка с нотной тетрадью в руке, ручки обмотаны вокруг запястья. Хенрика пересекает площадь, она идет на первое занятие фортепиано в Фарсте.
Наверное, новая учительница не такая классная, как Паулсон. С другой стороны, много ли таких, как Паулсон — профессоров и солистов Симфонического оркестра города  Мальмё?
Асфальт приятно пахнет — последним летним теплом и подошвами ботинок. Журчание фонтана в центре площади заглушает выкрики торговцев овощами.
Малина, крыжовник, грунтовые помидоры, здоровенные арбузы и дыни. Длинные яркие ряды всевозможных фруктов, овощей и цветов.
В центре Фарсты довольно красиво — по крайней мере, сейчас, когда светит солнце. Немного похоже на итальянскую пьяццу. А осенью, когда вокруг голые деревья, тут наверняка довольно тоскливо.
На скамейках, где обычно собираются алкаши, сидит компания. Три девчонки, три парня. Один из парней довольно симпатичный. Джинсовая куртка, веснушки, красивые глаза под лохматой челкой. Неттис тоже оценила бы.
Им всегда нравились одни и те же парни. Самых классных они называли кодовым словом «кока-кола». Средние назывались «фанта». Самые уродливые – «водка». Хотя они никогда ни с кем не заговаривали, разве что один раз, когда Расмус Шёваль отдал Неттис свой билет на праздничный аттракцион в восьмом классе. Сказал, что если сам прокатится,  его стошнит. Когда они с Неттис прокатились на «ковре-самолете», Неттис подошла к Расмусу и сказала «спасибо». Она ужасно стеснялась, но поступила смело. Правда, смело.
Из аптеки выходит сгорбленная старушка, она тащит сумку на колесах, набитую продуктами. Шум на скамейках затихает.
Один из парней в затасканной спортивной куртке и с табаком под губой вытягивает шею:
— Слышь, бабка, чё у тебя в сумке? Молоко, кефир и бумага — задницу твою подтирать?
Старуха прикрывает лицо бело-зеленым полосатым пакетом из аптеки. Рука, покрытая коричневыми пигментными пятнами, дрожит, и под градом гравия, летящего со стороны скамейки, женщина сгибается еще сильней.
Хенрика останавливается недалеко от скамеек, сумка с нотной тетрадью волочится по земле.
Одна из девчонок, с черными вьющимися волосами, смотрит в землю, ковыряет гравий и шипит: «Бли-ин, как меня от тебя тошнит».
Не очень понятно, кому она это говорит.
— Именно. Сдохни! — подхватывает парень с табаком под губой.
Он пытается приобнять черноволосую девчонку, но та стряхивает его руку. Тогда он нагибается, берет еще горсть гравия и бросает в старуху.
— Получай, кобыла старая! – кричит он и фыркает от смеха, обнажая коричневые десны.
— Кончай уже! – говорит ему Парень с челкой, такой ужасно красивый. «Кока-кола».
Детский сад – кодовые слова и оценивание тайком.
Вот чем они раньше занимались, Хенрика и Неттис. Но раньше – это раньше.
А теперь — это теперь. И вообще, она этих парней не знает.
Хенрика опускает взгляд, пока ее не заметили. Наматывает ручки сумки на запястье и уходит.
 
Подъезд, пропахший жареной колбасой, находится по соседству с женской консультацией. Хенрика поднимается в лифте на тринадцатый этаж, нажимает на кнопку звонка рядом с табличкой «Стрёмблад».
Деревянная обшивка двери облеплена старыми, наполовину соскобленными наклейками.
«Не курить — это круто!»
«Бухло — отстой»
«Трава и бухло – не для нас»
Тут кто-то явно изменил образ жизни. Или пытался убедить кого-то другого.
Хенрика долго, долго стоит и ждет с улыбкой наготове, пока губы не начинают самопроизвольно подергиваться. Сначала не слышно ни звука, и потом ни звука, потом раздаются шаги. Возня с цепочкой на двери и скрежет замка.
В приоткрытую дверь видно прихожую и болезненно-бледную женщину со светлыми крашеными волосами, в бледно-зеленом тренировочном костюме. Она бормочет заплетающимся языком: «Здрасте, нет, не сегодня… болею… приходи на следующей неделе».
Надо кивнуть и сказать: да, конечно, я понимаю. Но дверь закрывается прежде, чем Хенрика успевает напрячь нужные мышцы лица. Замки щелкают один за другим. В пропахшем колбасой подъезде становится тихо.
Ага, вот, значит, и новая учительница по фортепиано. Вряд ли она солирует в симфоническом оркестре.
Хенрика поворачивается, чтобы нажать на кнопку лифта.
- Гляди, куда прешь, дура!
Жирная картошка-фри разлетается по каменному полу, брызги кетчупа на туфлях. И на стоптанных поддельных «конверсах» с черепами.
Это девчонка с площади, черноволосая, которая сидела на скамейке и что-то чертила на гравии. Злобно уставилась на Хенрику, как бешеная кошка из фильма, который недавно рекламировали, ”Infected”.
- Какие проблемы? Чего уставилась? – шипит девчонка.
Фильм про кошку, которую нелегально вывозят за границу, и как только хозяин, пройдя паспортный контроль, сует руку в клетку, чтобы погладить кошку, как она выскакивает и набрасывается на людей, заражая их каким-то загадочным вирусом, угрожающим всему человечеству — на «Ютьюбе» была куча фрагментов, и чего она, правда, уставилась?
— Э… Ты тут живешь?
— А тебе какое дело? – отвечает черноволосая, только пены изо рта не хватает.
Хенрика переступает через липкие объедки на полу, спускается по лестнице и выбегает на свежий воздух.
Господи, встречаются же неприятные люди!
 
Отражение скользит из витрины в витрину.
Темно-синий джемпер в белую точку, темно-синие джинсы, туфли «Экко». Коричневые волосы до плеч. Не каштановые, не золотистые, а просто коричневые.
В рюкзаке пенал, линейка, бумажные платки и банан. Ничего плохого, но содержимое этого рюкзака вряд ли говорит о крутизне обладателя. Это Хенрика прекрасно знает.
В Лунде никому не было дела до таких вещей. Город полон заучек и супер-заучек, профессоров — экспертов по круговороту веществ и процессам гниения, докторов, специализирующихся на коре головного мозга, исследователей лишайников и мхов, знатоков современного китайского общества с его слиянием капитализма и коммунизма.
Здесь, в Фарсте, наверное, вообще нет заучек. Супер-заучек точно нет — таких, например, как Анна и Беатрис Торстенсон из летнего научного лагеря.
Три долгих недели по окончании восьмого класса Хенрика жила в одной комнате занюханного пансионата неподалеку от Глумлёва. Без интернета. Без мобильной связи. Без Неттис. Единственное, о чем они говорили вечерами — квантовая гравитация, элементарные частицы и космическое излучение.
Мама прочла в вечерней газете «Афтонбладет», что шведские школьники все чаще проводят летние каникулы, пассивно уставившись в экран телевизора или компьютера, после чего нашла в Интернете этот научный лагерь и записала туда Хенрику.
Лагерь стоил уйму денег, а в подтверждении, которое мама получила по почте, мелким, но четким шрифтом было написано: «В случае отказа от участия сумма взноса не возвращается».
Этим летом Хенрике не пришлось ехать ни в какой лагерь — у мамы, к счастью, появились другие заботы. Сначала она возила папу, только что выписанного из больницы, к разным физиотерапевтам и кардиологам, а потом с ней случилась истерика на тему «я совсем не живу своей жизнью», и они – мама, Хенрика и Неттис — поехали на рижский спа-курорт.
 
Вечернее солнце вытягивает тени на площади.
Хенрика обходит торговый центр сзади. Стена здания, выкрашенная синей лаковой краской, поблекла от собачьей мочи и изрисована граффити. Как будто с площади виден один торговый центр, а тыла — другой.
Неужели эта дама на тринадцатом этаже думает, что Хенрика не догадалась? Или ей просто наплевать?
Учительница по фортепиано — алкоголичка. Класс!
А та, черноволосая — ей хоть немного жаль старуху с сумкой на колесиках?
Не может быть, чтобы совсем не жаль. Вечером будет лежать без сна, уставившись в темноту, и мучиться угрызениями совести. Когда тяжелые мысли станут рваться наружу и ползать по подушке, вот тогда ей станет по-настоящему жалко.
Нельзя же просто обидеть человека, которому, с виду, жить осталось всего ничего? Нельзя же просто навредить беспомощному и не почувствовать даже укола совести?
Хотя кто знает, может, та черноволосая так устроена.
Над черным мешком с отбросами у черного хода роятся мухи. Хенрика быстро минует вонь.
Вот бы стать совсем хладнокровной. Уметь отключать чувства, заглушать все, что крутится внутри и беспокоит.
Например, что Неттис надулась, не звонит и не пишет. Что папе может стать хуже, не успеет он выйти на новую конторскую работу.
Хенрика пробует про себя. Пытается говорить, как та, черноволосая.
— Чего пялишься? Какие проблемы? Катись к черту!
Нет, не похоже..
Хочется вдруг, чтобы все стало, как прежде, чтобы последние недели оказались дурным сном. Или последние полгода, если уж на то пошло.
Они остались бы жить в старой квартире, в Лунде. Субботнее утро, Хенрика лежит в своей обычной постели, в комнате со скрипучим полом, изразцовой печью и цветастыми обоями. У папы ночное дежурство в полиции Мальмё, скоро он вернется. На кухне записка от мамы: «Позвоню из Хельсинки. Целую, М.» В холодильнике йогурт и блины. Скоро они с Неттис возьмутся за ручки и пойдут на первую встречу учеников естественно-научного класса гимназии.
Хотя нет. Пусть не все окажется сном, все-таки Стокгольм — город возможностей. Это всем известно. Вот пусть начнутся занятия, и тогда появятся новые знакомые.
Хенрика наступает на разбитую водочную бутылку. Осколки хрустят под ногами, врезаются в резиновую подошву. Приходится остановиться, чтобы их вынуть .
На площади перед чистым фасадом торгового центра мамаши тащат упирающихся капризных детей и тяжелые сумки с продуктами, лысеющие мужчины в костюмах быстро шагают, говоря по мобильному. Ровесники Хенрики передвигаются стайками. Смеются, дразнятся, галдят.
Конечно, нельзя подгонять время. Невозможно заказать веселую и умную подружку, как еду в ресторане. Для этого надо, потрудиться.
Хенрика останавливается, по детскому суеверию, наступив на крышку колодезного люка возле магазина «Стадиум». На крышке буква «Д»: пусть сила буквы перейдет к ней. «Д» — как в слове «дружба».
 
***
 
Отлично, Маргита вырубилась перед телевизором.
Мира прокрадывается в комнату и понемногу убавляет звук, чтобы, наконец, выключить совсем. Осторожно укрывает Маргиту старым,  в катышках, пледом.
Маргита похожа на раненого кабана, который долго пробирался сквозь кусты, чтобы найти место и рухнуть спать. Рухнуть-то он рухнул, но оглядеться по сторонам ума не хватило, и лежит кабан посреди шоссе. И скоро его раздавит машина, в лепешку – вр-р-рум!
К раненым кабанам нельзя подходить ближе, чем на сто метров, они бывают агрессивны. По телевизору показывали.
Мира останавливается у диплома, висящего на стене. Весь в пыли. Фиг прочтешь, что там написано.
«…мблад прошла курс обучения по программе «Классическая музыка», специальность «Фортепиано»…»
Вот уж не поверишь, глядя на нее. Что она когда-то где-то училась.
Мира тихо собирает бутылки из-под подарочного алкоголя, липкий стакан, пустой таблеточный блистер. Выносит хлам на кухню.
Чистит зубы в ванной, смывает косметику и открывает шкаф, чтобы стащить у Маргиты малость увлажняющего крема. На полке рядами стоят лекарственные пузырьки с наклейками. От мигрени. От бессонницы. От паники. От депрессии. От прочей фигни. Новая партия таблеток, которой хватит на несколько недель.
 
Мира закрывает дверь своей комнаты и забирается в постель. Пружины скрипят и ноют — чудо, что кровать еще не развалилась.
В понедельник начнутся занятия в гимназии. В предыдущих классах было дико скучно, Мира еле доходила до конца, но теперь  ощущение совсем другое.
Сначала она хотела  плюнуть на учебу. Найти работу – может быть, в продуктовом магазине или еще где-нибудь. Мать Лине сидит на кассе в магазине распродаж, и Лине говорит, что на выходных платят вдвое больше, чем в будни. Так что можно было б работать в субботу и воскресенье, а остальное время балдеть. Хотя ходить каждый  день в продуктовый «Консум» или «Хемчеп» и вспоминать все, что стащила там за эти годы – то еще удовольствие. И вообще: как  балдеть в будни, если Маргита, напившись как свинья, целыми днями валяется на диване?
В понедельник она пойдет в гимназию Фарсты и посмотрит, что к чему. Если уже на перекличке станет тошно,  никогда не поздно свалить.
 
Зимой она зашла в гимназию, когда был день открытых дверей и угощали булочками с корицей.
Есть ужасно хотелось: дома не осталось ни корки хлеба, а снова тырить продукты не хотелось – особенно после того раза, когда в «Лидл» ее застукал охранник.
Тупо бежать из магазина с упаковкой копченой колбасы под курткой.
Охранник нереально долго висел на хвосте, до самых кооперативных огородов. Когда сил бежать больше не было, Мира рухнула за сугробом и сидела, не двигаясь с места, пока задница не начала отмерзать. Когда она решилась встать и дойти до площадки для гриля с бревенчатыми скамейками, уже смеркалось.
Мира села на бревно и стала жевать сальные ломтики колбасы, стараясь не думать о том, что сегодня Рождество.
В январе, когда она проходила мимо гимназии, есть хотелось почти так же дико. А ничего вкуснее булочек с корицей не бывает, поэтому Мира и зашла.
Народу было немного. Мира прямиком направилась к столу с угощением и стала уписывать булочки одну за другой, пока какой-то мужик что-то рассказывал и показывал картинки на огромном экране.
Наевшись и согревшись, Мира стала прислушиваться к его речи. Потом пробралась в первый ряд, чтобы получше разглядеть экран.
На одной из фотографий гимназисты в синих фартуках возились с глиной. На другой — с каким-то аппаратом. На третьей девчонка рисовала на спинке инвалидного кресла эмблему «Ангелов ада», а на четвертой был показан готовый результат, и Мира подумала, что если ее когда-нибудь угораздит оказаться в инвалидном кресле, то она, ясен пень, закажет себе точно такое.
Мужик перед экраном рассказывал о новой ремесленной программе гимназии. Вроде как нормально.
Домой, как обычно, не очень тянуло.  Мира задержалась, когда другие уже ушли, и умяла еще булочку.
Тот, что рассказывал, сел около столика, налил себе кофе из термоса и продолжал трепаться о том, какая программа интересная и классная. «Интересная и классная, интересная и классная, интересная и классная…» — и вдруг прервался и спросил, что не так. Мира не ответила, тогда он стал трепаться дальше, а у нее чуть голова не лопнула, так что она, в конце концов, встала и сказала: дико повезло всем, кто там будет учиться — жаль только,  она не из тех.
Мужик спросил, почему нет, и когда Мира объяснила, что у нее почти по всем предметам «неуд», он сказал, мол дело не только в оценках. А потом показал бланк заявления и помог заполнить.
— Попытка не пытка, да , Мира? – сказал он, и она подумала, , что он, вроде как, нормальный. Жалко только, что на лицо свинья свиньей.
пер. Лидии Стародубцевой