Анна Йоргенсдоттер «Дочери горы». Отрывок из романа

Версия для печати

 
На часах почти шесть, смеркается. Дом Карла Мелина стоит не у самой дороги. Приходится пилить почти до самой портняжной мастерской. Остановившись неподалеку от дома, она слезает с велосипеда. Красные маркизы, в окне мелькает чья-то тень. Он? Эмилия подходит ближе и видит, что это женщина. Вероятно, его жена. Эва Мелин. Эмилия подходит еще ближе к калитке, не сводя глаз с женщины. Та останавливается у окна, держа перед собой большой отрез ткани. Эмилия берется за калитку. Ноги дрожат. Эва смотрит прямо на нее. Ткань небесно-голубого цвета. Освободив одну руку, Эва неуверенно машет рукой Эмилии. Эмилия седлает велосипед и мчится прочь.
Дома, на кровати, она открывает тетрадь, берет ручку и чувствует в ладони ее холодную тяжесть.
«Правда», — пишет Эмилия. — «Правда о Ребекке». — Подчеркивает. Тычет пером в бумагу, которая покрывается темно-синими точками, кляксами.
Ждет, когда в дверь постучит Ирма.
Тычет пером в бумагу, пока на ней не остается белого места. Гасит свет, ждет. Прислушивается к звукам в комнате Ирмы.
Фрёкен Фрёландер ужасно одинока, — это голос господина Мелина. — У фрёкен Фрёландер бурная фантазия.
Эмилия отворачивается к стене.
«Я не умею ладить с людьми», — так она могла бы написать в тетради. И зачеркнуть.
 
/Текстильная фабрика/
 
На следующее утро Ирма не заходит за ней. Эмилия идет по мосту одна. Останавливается на середине. Лед тонок, кое-где сквозь него сочится вода.
И на фабрике Ирмы нет. «Не иначе как грипп подхватила», — говорит за обедом Клара-Лилья. В столовой раздаются громкие, веселые женские голоса — громче, веселее обычного? Клара предлагает Эмилии бутерброд — сама она уже сыта. Бутерброд с яйцом, с настоящим яйцом; Эмилии не хочется, но она берет бутерброд, благодарит — очень любезно — и ест через силу.
— Я стараюсь похудеть, — объясняет Клара Лилья.
— Ты и так стройная.
— Ну нет. В субботу, перед танцами едва втиснулась в платье.
— Было хорошо? Много народу?
— Ты что, никогда никуда не ходишь?
— Давно не ходила.
— Мы пойдем опять в следующую субботу, после кафе Уллы. Ингрид Карлсон выходит замуж, отметим.
— О, значит, она скоро уйдет с фабрики?
— Да, к лету ее уже здесь не будет… Ее жених пастор, о нем даже в «Аллерсе» писали.
Клара-Лилья говорит нарочито громко, чтобы Ингрид Карлсон услышала и покраснела.
— Пойдем с нами, если хочешь, — предлагает Клара-Лилья. — Нам свежие люди нужны.
— С удовольствием, — соглашается Эмилия.
— Отлично! — Клара встает. — Только, пожалуйста, не говори Ирме… — Клара оглядывается по сторонам, хоть знает, что Ирмы нет на фабрике.
— Хорошо, конечно… — Эмилия замечает, что вслед за Кларой говорит тихо, — конечно, не обязательно ее звать…
— Только не подумай, мы ничего не имеем против Ирмы Фрёландер, — объясняет Клара, — просто у нее так много… — Клара-Лилья чуть морщит нос, — …антипатий. Надеюсь, ты на меня не обидишься?
— Нет, вовсе нет. Я понимаю, что ты имеешь в виду.
— Она слишком… бурно ведет себя, — добавляет Клара-Лилья.
— Да, ты права.
Обе смеются. Клара-Лилья приносит две чашки кофе, доверительно наклоняется к Эмилии.
— Скажи, а она все еще болтает о Ребекке Форс?
— Ну да…
— Ужасное несчастье, — шепчет Клара-Лилья, — но придумывать, будто все было еще страшнее, это уже…
Клара качает головой.
— Что ты имеешь в виду?
— Вся эта болтовня, будто Ребекка сама лишила себя жизни! Поезд и прочее. О, зачем выдумывать такое! Почти все мы были на похоронах, не прошло и недели, как она принялась распускать слухи… лживые… как будто мало было несчастья.
— Я, кажется, не понимаю.
— Чего ты не понимаешь? Только не говори, что она заморочила тебе голову!  Неужели ты веришь, что Ребекка Форс покончила с собой?
— Да-а… то есть… ты хочешь сказать, это не так?
Эмилия еле сдерживается, чтобы не схватить Клару-Лилья за руку. Большая грудь Клары колышется под джемпером. Она складывает руки на груди и напыживается, так что подбородок становится двойным.
— Ребекка Форс умерла от болезни, — торжественно произносит она. — Так сказал священник, так сказала мать Ребекки. Мы думаем, это был рак — он ведь пожирает человека со страшной скоростью. А она похудела, мы все видели. А остальные слухи… Нет уж, нынче и так времена непростые, зачем молодой женщине лишать себя жизни? К тому же здесь, в Йербу? Бедная девочка, вся жизнь была впереди… Она, конечно, не красавица, скорее, серая мышка, но какое-то обаяние имелось, это точно. И способности к тому же. Не выдающиеся, правда, но все же… Да и заметно было бы со стороны. Ведь мы все это потом обсуждали. Такое… отклонение нельзя не заметить, не так ли?
Эмилия растерянно кивнула.
— Бедная Эмилия, — прижав ладони к щекам и склонив голову на бок, Клара-Лилья смотрит на Эмилию. — Попалась в Ирмины сети. Еще бы, ты же новенькая. Она хватает жертву, как ястреб. Ладно, забудь все и приходи к нам в субботу. Будет весело. Сначала поедим, потом пойдем на танцы.
 
/Кафе Уллы/
 
Стена в ресторане и кафе Уллы: роспись в бледных тонах. В первое мгновение кажется, что справа изображен павлин, но при ближайшем рассмотрении это оказывается женщина. У нее очень маленькая голова и широкая юбка — из сиреневых, голубых, светло-зеленых клиньев, похожих на перья павлина. Руки женщины прижаты к телу — и сливаются с желтовато-белым, как и тело, фоном. Если подойти слишком близко — например, сесть на диван, стоящий возле стены, — то женщина вновь кажется павлином.
Женщины на диване у стены одеты в платья темных и светлых тонов. С коротким рукавом. Некоторые подпоясаны ремешком. Туфли на низком каблуке, но так и просится высокий, хотя нет, вышло бы нехорошо, если только зеленые лакированные или с ремешком… И платьям не хватает яркости или — ах! представить себе, пайетки! это что? — а одно платье мечтает о боа, хотя нет, уже тепло, и боа смотрелось бы нелепо. Платье Клары-Лилья хочет любви, а платье Эмилии Стен такое скучное, что мечтай — не мечтай, ничего не сбудется. К тому же она заказывает только бутерброд. И, хотя они собрались, чтобы отметить помолвку Ингрид Карлсон, прямо спрашивает, была ли у Ребекки Форс связь с директором Мелином.
Девушки переглядываются и прыскают со смеху.
— А если и так? — говорит Клара-Лилья, приняв серьезный вид. — Даже если была, какое это имеет значение? Хотя я бы, скорее, заподозрила Ирму Фрёландер. По-моему, она всегда заигрывала с директором.
— Что ты говоришь, Клара! — восклицает Ингрид Карлсон.
— Говорю как есть. Мы, конечно, ничего не понимали из ее шарад. Но все удивлялись, что ее держат на службе. Ведь все знали, каких взглядов она придерживалась.
— Придерживается, — поправила Анна Шёберг.
— Не будем говорить о политике, но она ведь и агитировать пыталась — на рабочем-то месте! — Как будто женщинам — нам! — приходится несладко! Теперь, когда у нас все так хорошо. Скорее уж  это можно было бы сказать про Ингрид Карлсон.
— Здравствуйте! — щебечет Ингрид Карлсон. — А я-то тут при чем?
— Если бы директор в кого и влюбился, то в тебя, ты знаешь это не хуже нас.
— Не хуже, не хуже, — подхватывают хихикающие голоса.
Ингрид краснеет. Ее голубое платье повторяет оттенок глаз, — но платью это неведомо, оно не знает, что очень идет девушке.
— Даже странно, что ты еще не замужем, — говорит Анна Оберг.
— Вот еще! — смеется Ингрид. — Не такая уж я старая.
— И правда: мне двадцать четыре — а я не замужем! — Анна Оберг делает большие глаза.
— Конечно, ведь хочется детей побольше, — произносит Ингрид сдавленным голосом.
— Успеется, — хихикают вокруг.
Клара-Лилья окидывает сидящих строгим материнским взглядом. Ей уже тридцать один, но ее не волнуют сплетни. Четыре года назад она потеряла суженого и до сих пор держит обещание, данное ему в день помолвки. «Пообещай мне, Клара, что будешь моей до самой смерти», — вот какие красивые слова он сказал, а ведь был простой лесоруб, Арне Бенгтсон. Клара повторяет эти слова всякий раз, когда ей становится тяжко и одиноко. Но таких женщин, как Ирма Фрёландер и Эмилия Стен, она не понимает. Впрочем, Ирма Фрёландер не годится для брака — это факт, но Эмилия Стен… разве она не… у нее есть своеобразное обаяние. Но чтобы чего-то достичь, надо стремиться — так Клара-Лилья обычно говорит девушкам, когда те ленятся. Арне мог бы гордиться ею. Его взгляд повсюду следует за Кларой, благодаря ему она обретает веру в себя ? четкие очертания и становится почти красивой. Иногда Клара так явственно чувствует этот взгляд, что ей приходится оборачиваться в поисках Арне. И даже зная, что она больше никогда, никогда его не увидит, Клара Лилья расправляет плечи и делает жест или примеряет выражение лица, которое, наверное, пришлось бы по душе Арне.
— Если что и было — хоть я в это и не верю — то уж, конечно, не страсть, — Клара-Лилья очерчивает в воздухе дугу. — В жизни все не так, как в кино. А это… — Клара вздыхает, улыбается, ее спина становится еще прямее, — … а это жизнь! — завершает она, слегка хлопнув ладонью по столу.
— Мы слышали, что ему приходится нелегко с женой. Что она немного… странная… если можно так выразиться. Нервная особа — вы же ее видели и знаете, что я имею в виду?
Некоторые кивают. «Знаем».
— И еще нелады с щитовидкой, да, Анна?
Анна подтверждает — ее подруга слышала, что дело обстоит именно так.
— Но она из хорошей семьи, — добавляет Клара. — Хорошие люди, эти Нюгрены, не их вина, что дочь выросла странной.
 
— Но вы знали, что Ребекка Форс ждала ребенка? — спрашивает Эмилия.
Она ждет гула голосов, но женщины отвернулись от нее и общаются друг с другом под смех и звон чашек. Блюдо с печеньем и булочками возвышается на столе, пальцы отщипывают кусочки, зубы быстро жуют, а пальцам хочется медленно выбирать, может быть, даже трогать и ощупывать.
Клара-Лилья, как всегда, внимательно слушает, но ей до смерти надоели разговоры о почти незнакомой Ребекке Форс. Неужели нельзя поговорить о ней самой или об ее Арне? Она находит Эмилию скучной. Да, именно так. Она как Ирма, только наоборот. Кларе нравится эта мысль, но она предпочитает ее не развивать. Ее глубокий вздох вновь привлекает взгляды собравшихся к Эмилии.
— Ну и что? — устало произносит Клара Лилья, и ее прохладный тон производит большое впечатление на остальных, — Ее больше нет в живых. Какое все это имеет значение?
Лидия Стародубцева