Дом напротив

Версия для печати

 — Юэль?

— Ш-ш-ш, — зашипел Юэль, не отрывая взгляда от книги.

— Мне скучно, — шепотом пожаловался Калле, но это не произвело ровным счетом никакого впечатления на его соседа по парте — Калле всегда было скучно. Иногда Юэль игнорировал его (на шведском), а иногда нет (на всех других предметах). Сейчас был урок шведского, и Калле уже весь извертелся.

Юэлю шведский язык нравился. Эва была моложе, чем другие учителя, и в отличие от них любила своих учеников. Порой Юэлю казалось, что его она любит чуть больше остальных, но при одной мысли об этом у него начинали гореть уши, и он запрещал себе об этом думать. Кожа у него была тонкая, почти прозрачная, и когда он краснел, это было видно за километр.

Калле не сдавался. Он покосился на кафедру, за которой стояла с книжкой Эва и, убедившись, что учительница не смотрит в их сторону, принялся щипать Юэля за бок.

Юэль отвернулся. Он попытался не рассмеяться — и ему это удалось, [...], но тут Калле схитрил и принялся его щекотать. Юэль резко отклонился в бок и, не удержавшись, вместе со стулом вывалился в проход.

— Хватит! — произнес он одними губами и посмотрел на Эву, но она была так увлечена своим романом, что ничего вокруг не замечала. Зато заметила Молли Викторин. Она повернулась и сердито уставилась на Калле.

— Вообще-то, — едко заметила она, — некоторые действительно пытаются читать.

Калле рассмеялся. Бог мой, Молли Викторин просит не болтать. Это все равно как если бы работник мусорной свалки пожаловался на то, что от кого-то несет помойкой. Калле скорчил дебильную рожу и передразнил:

Некоторые действительно пытаются читать.

— Если не перестанешь кривляться, я тебе устрою, — пригрозила Молли.

Если не перестанешь кривляться, я тебе устрою, — пропищал Калле.

— Хватит! Закрой пасть!

Хватит! Закрой пасть!

— Болван, ты что, сам не понимаешь, что мешаешь?!

Ты что, сам не по...

Закончить он не успел, потому что Эва сделала им замечание.

Калле заткнулся, и Молли отвернулась, наградив его напоследок взглядом, полным презрения. [...]

Эва не сразу вернулась к чтению. Лишь убедившись, что Калле ведет себя достаточно прилично и не пытается затеять что-то еще, она перевела взгляд на часы и констатировала, что последний урок на этой неделе почти подошел к концу.

— Вы можете закрыть книги... — начала она, однако ее дальнейшие слова потонули в шуме и грохоте.

Калле был уже на полпути к двери, когда учительнице удалось перекричать класс.

— Мы еще не закончили! — надрывалась она. — Немедленно сядьте и займите свои места. ЗАЙМИТЕ! СВОИ! МЕСТА!

Калле с неохотой поплелся обратно к своей парте.

— Прежде чем вы уйдете, мы должны кое-что обсудить, — сказала Эва.

— А это надолго? — спросил Калле.

— Зависит от того, сколько раз меня перебьют.

В классе воцарилась тишина.

Двадцать восемь пар глаз недовольно взирали на Эву, пока она рассказывала о конкурсе сочинений на заданную тему, который пройдет среди семиклассников по всей стране. Единственная, двадцать девятая пара глаз, в которой читался хоть какой-то интерес, принадлежала Юэлю.

По части сочинений Юэль был одним из лучших в классе. [...] Если его признают самым талантливым тринадцатилетним писателем Швеции, в этом не будет ничего удивительного.

— А что получит победитель? — спросил Калле. Шансов выиграть у него было ровно столько же, сколько у черепахи взлететь, но он все-таки хотел знать, ради чего стоит напрягаться.

— Славу, — сказала Эва и тут же увидела, как порвалась последняя ниточка, на которой еще кое-как держалось внимание учеников. Скажи она, что это будет кило конского навоза, эффект был бы тот же. Эва сдалась и пообещала, что все смогут покинуть класс после того, как запишут тему сочинения.

— У вас есть целая неделя, — продолжая объяснять, Эва писала что-то на доске. — Все, что вам нужно, это обдумать на выходных, о чем будет ваше сочинение.

Почти все ребята, чтобы выиграть драгоценные секунды, уже приподнялись над стульями, готовясь бежать, и закрыли Юэлю доску.

— Чертов шведский. Ну и темку придумали, — пробормотал рядом Калле, небрежно черкая что-то в тетради. Мгновение спустя он сорвался с места и стремительно выбежал из класса, не дожидаясь никаких там «спасибо за урок» или «приятных выходных», и все последовали за ним.

Остался только Юэль. Он наконец смог прочитать то, что было написано на доске: «КОГДА ТЕБЕ ТРИНАДЦАТЬ».

Заботливо выводя каждую букву, Юэль подумал, что отчасти Калле был прав — «темка» оказалась из разряда головоломных. Одна из тех смутных, неопределенно-личных тем, которые всегда выбирают для подобных сочинений. Юэль любил, чтобы был простор для фантазии. Но если хочешь стать лучшим тринадцатилетним писателем Швеции, то придется прыгнуть выше головы и выдать что-нибудь из разряда фантастического. Хотя понятие «фантастическое» — это точно не про него.

Потому что Юэль был обычным. Он не носил странную одежду, не занимался ничем особо интересным в свободное время и слушал ту же музыку, что и все остальные.

У него есть сестра, но у кого ее нет?

Его мама была разведена и жила одна, но никого в Уддвикене это не удивляло.

Родители Юэля были совсем молоды, когда встретились, молоды, когда у них родился ребенок, и так же молоды, когда его папаша вдруг решил, что здесь он, по его собственному выражению, «теряет самого себя», и умчался на юг страны, надеясь найти себя там.

Как правило Юэль не переживал на эту тему. Его семья состояла из мамы, сестры и его самого. Обычная семья.

Необычным был только их адрес.

Если бы два человека, один из которых не знает Юэля, начали разговор о нем, то выглядело бы это примерно так:

— Вы знаете, что Юэль...

— Это который Юэль?

— Да тот, который живет напротив Заброшенного дома.

— А-а, тот самый Юэль...

[...]

Уддвикен — одно из тех местечек, где что-то случается раз в сто лет и больше никогда уже не повторяется. Когда рядом со старой рыбацкой деревней начала прошлого века построили завод по производству рыбных консервов, у здешнего населения появились работа, деньги и уверенность в будущем.

Людям всегда будут нужны консервы, — решили местные жители и принялись один за другим брать большие займы на постройку новых зданий и расширение территорий, совсем не думая о том, что из прибрежных вод может исчезнуть рыба, вкусы людей могут измениться, а рыбные консервы начнут импортироваться из мест, где море теплее, а рабочая сила дешевле. Сейчас завод закрыли, и город всем своим видом напоминал дряхлого старика, который с годами усох, но по-прежнему упрямо донашивал старый костюм, не замечая, что потертый пиджак болтается на костлявых плечах, а мешковатые брюки едва держатся на талии.

[...]

С одной стороны, помпезные виллы вдоль тенистых аллей свидетельствовали о благосостоянии местных жителей, но с другой — роскошные фасады были лишь кулисами, за которыми скрывались ветхие лачуги, свалки металлолома на задних дворах и пришедшая в негодность рыбацкая флотилия из старых проржавевших лодок, стоявших в гавани и готовых затонуть в любой момент.

Как раз в гавань Юэль с Калле и направились. Там можно было кидаться в рыбацкие лодки камнями. Бросали по очереди, и выигрывал тот, кто набирал больше очков.

Отскок камня от корпуса судна равнялся одному очку. Если удастся попасть в проеденную ржавчиной дыру, получишь пять очков. Встречались и те, кто попадал в едва намечающееся пятнышко ржавчины на борту и пробивал новую дыру. За это полагалось десять очков. И сто очков получал тот, чей камень пролетал насквозь через оба борта, и, вылетев с другой стороны, оставлял после себя не одну, а целых две новых дырки.

Юэль никогда не видел, чтобы кому-то удался подобный трюк, но Калле утверждал, что его старшие братья проделывали такое и не раз, когда были моложе. Поэтому, пока Юэль собирал пятиочковые броски, Калле делал ставку не на точность, а на силу, надеясь повторить невозможное. Заканчивалось это всегда тем, что Юэль выигрывал.

Правда, в тот день они пробыли в гавани совсем недолго. [...]

Друзья отправились в центр и принялись бесцельно бродить по главной улице. [...] Между ратушей и школой располагался ряд мало-помалу закрывающихся магазинов и магазинчиков. Конкуренцию с супермаркетом выдерживала только пиццерия на четвертом километре шоссе, хотя там уже давно никто ничего не ел. [...] Целью хозяев пиццерии было не насытить клиентов, а влить в них побольше пива, после чего посетителям оставалось только ползать по полу, соревнуясь с ковровым покрытием, кто больше провонял сигаретным дымом и жвачкой с ментолом.

Калле и Юэль решили было покрутиться около супермаркета, но тащиться на другой конец города, только чтобы повисеть на перилах у входа, тупо пялясь на покупателей, бросавших на парковке тележки, заваленные пакетиками от чипсов, не хотелось. Двор, где размещались учебные курсы, был ближе, но сегодня он пустовал — Юэль знал это точно, потому что там работала его мама. В этом дворе прямо в центре города находился особняк, который местные власти в девяностые годы переделали под гостиницу с конференц-залом. Когда выяснилось, что никто не хочет останавливаться в этой дыре, в здании несостоявшейся гостиницы, сменяя друг друга, начали появляться организации и общества самых разных направлений. [...] Последние восемь лет в особняке размещались курсы по специальной педагогике: там готовили учителей, преподающих детям с ослабленным зрением. Мама Юэля выполняла здесь всю техническую работу. [...]

Когда курсы бывали полностью укомплектованы, дома у Юэля весь день беспрестанно трезвонил телефон, и он частенько думал, что мамина работа заключается только в том, чтобы неестественно бодрым голосом сообщать в трубку:

— К сожалению, до ближайшего кинотеатра семьдесят километров. Вы посмотрите на книжной полке: там есть несколько DVD-дисков.

(На книжной полке стояло пять DVD-дисков. И все негодные. Поцарапаны они были настолько, что ни один проигрыватель на свете не взялся бы их проиграть.)

— Я не смогу заказать это в ресторане...

(... читай — в пиццерии).

И наконец, особенно любимая Юэлем фраза, всегда произносимая мамой с одним и тем же отчаянным энтузиазмом:

— Места для прогулок? О-о, здесь есть множество живописных уголков.

(Впечатляет, а? Подтекст следующий: хотите гулять, гуляйте. Где? Да где угодно. И мама с чувством выполненного долга кидала трубку).

Только одно занятие хоть как-то разнообразило скудный набор развлечений Юэля и Калле. Для того, чтобы будущие учителя могли влезть в шкуру своих подопечных и научились лучше их понимать, им надевали на глаза повязки, давали трости для слепых и посылали в город. Смотреть на теток, забредавших на проезжую часть, спотыкавшихся о бордюры и врезавшихся в фонарные столбы, было распоследним развлечением, когда уж совсем было нечем заняться. [...]

Чтобы сделать процесс более увлекательным, мальчишки придумали идти за тетками по пятам и совать им под ноги разные предметы. Когда кто-то из них, не выдержав, срывал повязку, ей тут же кричали прямо в ухо: «Халтурите!» Ничто не могло заставить будущих педагогов устыдиться больше, чем одна только мысль о том, что они халтурят в таком важном деле, как умение сочувствовать несчастным детям.

Юэль придумал свой собственный сценарий розыгрыша, который был куда более изощренным, чем у его одноклассников. Он атаковал проштрафившихся теток рассказами о своей «бедной слепой сестренке». «Каждая секунда ее существования — это абсолютный, беспросветный мрак, — сообщал он глухим замогильным голосом, в котором мастерски дрожала едва скрываемая злоба. — А вы не можете выдержать и нескольких минут. Как вам не стыдно!»

И теткам, конечно же, становилось стыдно. [...]

Пора расходиться по домам, но сперва надо решить очень важный вопрос, касающийся вечерней выпивки. Сегодня они впервые проведут вечер на холме, вот только раздобыть алкоголь оказалось куда труднее, чем они думали. [...]

До сих пор Юэлю удавалось обходиться в таких делах без помощи своей сестры, тем более, что ей было только шестнадцать, а значит, официально она не могла покупать выпивку. Но теперь Калле наконец-то нашел лазейку, про которую Юэль и так всегда знал: сестра работала за стеклянными дверями супермаркета, буквально в пяти метрах от них и совсем рядом от полок со спиртным.

— У них же там продается пиво, ведь так? — развивал свою мысль Калле. — Она могла бы тайком вынести нам несколько баночек.

Юэль ни секунды не сомневался в возможностях сестры, но мочь и хотеть — две абсолютно разные вещи. Всю вторую половину дня его сестра кружила между подгузниками, землей для цветов и беконом, одетая в уродливую красную блузку с надписью «Привет! Меня зовут София — обращайтесь. Я обязательно помогу!»

Это была откровенная ложь, София не имела ни малейшего желания кому-то помогать, а уж своему младшему брату и подавно. Она и пальцем ради него не шевельнет — скорей наябедничает матери.

— Пошли, — зудел Калле. — Ты, главное, скажи ей: «Милая добрая Софиюшка...»

— Это она-то «Софиюшка»?

— «Ты са-а-амая лучшая в мире старшая сестренка»...

Юэль поперхнулся от смеха.

— «Не могла бы ты раздобыть две крошечные баночки пива для меня и Калле. Ты хорошая. Самая лучшая. Я что угодно для тебя сделаю.

Юэль скорчил гримасу. Быть должником у Софии — это еще хуже, чем если она просто наябедничает, но до Калле это как-то не доходило.

— Ну что? Ты смотри, тут главное к ней правильно подъехать.

— Ты как будто мою сестру не знаешь!

— Ну вообще-то да... Она немного...

Калле попробовал найти подходящее словечко. [...]

Юэль фыркнул.

— Она — дьявол в юбке. Маленькие дети и животные пугаются, едва завидев ее в толпе обычных смертных.

Калле опять засмеялся, но Юэль был серьезен: София ненавидела его по-настоящему. Само его существование было для нее, как сучок в глазу. Ее все называли проблемным ребенком, зато младшего брата считали ангелом. Нет, спрашивать Софию было бесполезно. [...]

С понурым видом Юэль плелся через центр городка мимо ряда элитных вилл. Это была улица с красивыми домами для богатых людей. Впрочем, хоть он сам и жил в одном из них, богатым он не был. Дома здесь не покупались, а передавались по наследству. [...]

Ему предстояло решить две очень серьезные проблемы. Первая — как выполнить обещание, данное Калле, и раздобыть спиртное. Вторая проблема была не такой серьезной, но от того не менее важной — о чем писать в сочинении.

Только Юэль успел сделать первый шаг по подъездной дорожке к гаражу своего дома, как вдруг на улице появился светло-коричневый «фиат». [...] Пятна ржавчины и облупленной краски разительно отличали ее от серых соседских «вольво» последних моделей.

По спине мальчика поползли мурашки. Не потому, что машина так странно выглядела. Не потому, что краска облупилась. У неприятного чувства были куда более глубокие корни. «Фиат» был здесь явно чужим.

Машина остановилась прямо перед Юэлем, и из нее вышел мужчина. Он приветливо кивнул мальчику, и Юэль кивнул в ответ.

Он подумал, что мужчина сейчас подойдет к нему — в таком месте машину мог оставить только тот, кто приехал в гости в дом Юэля или в Заброшенный дом. Но с какой стати люди станут посещать Заброшенный дом?

Мужчина к Юэлю не подошел.

 

Перевела Евгения Савина