Иностранцы

Версия для печати

О том, как созрело мое решение

Почему оставляют родину? Почему я оставил Грецию?

Это первый вопрос, который задаешь себе, когда сидишь в поезде. Можно, конечно, искать разные объяснения, но по-настоящему важен процесс принятия решения. Этот процесс длился долго, он наложил отпечаток на все события и чувства задолго до того, как решение было принято окончательно.

Это произошло в воскресный летний день. В тот день у меня с самого утра ныло в груди.

Мы были слишком малы, чтобы работать. Впрочем, работы не было даже для взрослых. Поэтому мы сидели в кафе под пыльными деревьями, видевшими, как после гражданской войны на покрытой брусчаткой площади умирала свобода.

Мы покупали «подлодку», как мы ее называли, — охлажденную ванильную воду в стаканах. Это был самый дешевый напиток. Наши родители и старшие братья с сестрами, те, кто остался в живых и кого не упекли в тюрьму, сидели чуть в стороне от нас и играли в карты. По радио в кафе передавали церковную службу: архиепископ благословлял вооруженные силы и короля.

Переодетый полицейский (все знали, что это полицейский) следил за нами сквозь солнцезащитные очки, следил за нашими родителями. Он не снимал очки, даже когда приходил домой к своей молодой жене, и прятал глаза до тех пор, пока не выключал свет и не ложился в кровать, и там в темноте занимался любовью с женой, которая боялась точь-в-точь, как все остальные.

Владелец кафе был пожилой приветливый человек, единственный сын которого четырьмя годами раньше ушел в море на греческом танкере, и никто о нем с тех пор ничего не слышал. Старик разрешал нам сидеть на дешевых матерчатых стульях столько, сколько захотим, и сам часто подходил к нашему столику, заводя разговор о пропавшем моряке, который мог бы теперь быть взрослым мужчиной.

Выставив вперед большой и круглый как столик живот, старик сидел за стойкой, а на глазах его часто можно было заметить слезы. Поговаривали, что он начал пить гормоны, хотел родить еще сына. Ведь жене его еще не было пятидесяти.

Сразу после обеда приезжала машина коммунальной службы, мыла морской водой тротуары и брусчатку на площади. Жара чуть спадала, море подступало ближе, и его соленый дух смешивался с запахом сирени из тюремного сада. Тюрьма «Аверофф» находилась поблизости, и часто мы так сидели, наблюдая за родственниками заключенных, ожидавшими в длинных очередях разрешения пройти и передать пачку сигарет, немного еды и чистого белья тем, чьи лица сливались с тюремной решеткой.

Мой старший брат сидел в тюрьме «Аверофф», дважды приговоренный к смерти за шпионаж. Его спасла болезнь: он заболел костным туберкулёзом и стал толстый, как газетный киоск.

Они не хотели расстреливать его, больного. По закону ты должен быть здоров как бык, чтобы предстать перед расстрельным взводом. А то вдруг заразишь ни в чем не повинных солдат!

На самом деле мой брат не занимался шпионажем — он просто отказался пытать двух девушек, которых армия захватила в плен во время войны. Девушек держали в пещере, выкопанной в сугробе. Любой солдат мог пойти туда и бить их, насиловать, жечь их огнем или плевать на них, резать волосы, вырывать ногти. Можно было делать все что угодно.

Мой брат отказался. Это было воспринято как шпионаж против священной родины и ее вооруженных сил, руководимых американскими генералами. Мой брат вышел из тюрьмы живой, но с тех пор не мог спать. Как-то раз, когда мать понесла ему еду и одежду в тюрьму, мне позволили пройти вместе с ней. Я, само собой, был тогда мал, но сирень пахла, как сейчас. Мать была молода и красива. Солдаты таращились на нее и грязными пальцами изображали в воздухе разные жесты, которых я не понимал. Когда мы ушли, они сунулись было в камеру к брату и стали что-то говорить про манду и бедра мамы, но он практически оглох, так что это не сработало.

Я присутствовал и на судебном разбирательстве по делу брата. Все судебные процессы во время и после гражданской войны были похожи один на другой. Фашистское правительство нанимало специальных челобитчиков-профессионалов, которые в траурных одеждах выступали перед судом, а когда подсудимого вводили, бросались на него, готовые разорвать его в клочья, так что полиции с большим трудом удавалось их успокоить. Случалось даже, кто-нибудь из них настолько входил в роль, что в прямом смысле слова дрался с полицейскими и полиция, не привыкшая получать тумаки, бралась за дубинки, пока судья не приказывать покинуть зал всем посторонним. Тогда траурный хор усаживался снаружи и на разные голоса орал: «Смерть убийце! Смерть убийце!»

В зале военные судьи били молотом правосудия народу по голове, и немногие отделывались наказанием менее чем в двадцать лет тюрьмы.

Когда коммунальная служба уезжала, оставалось только ждать вечера. Мы отправлялись в центр города, чувствуя на себе беспокойные взгляды матерей. Они знали: мы сделаны из огня, а ночь — это горючее. Мы ходили туда-сюда по широким улицам в свете неоновых лучей, звуки девичьих каблуков иглами пронзали наши напряженные тела, страсть снедала нас. Мы пинали пустые консервные банки, всего опасались и ругали небеса.

Мир был красив, но этого было мало. Нужен был кто-то, чтобы вместе спать. Мы смотрели на девушек и удивлялись тому, что они как будто ничего не понимали. Или все-таки понимали?

Мы косились на окна, в которых мерцал свет, и бесились, оттого что никто не зазывал нас к себе, ничья дверь не отворялась, приглашая внутрь. Мы бродили взад и вперед целый вечер, одинокие, тоскуя по всему сразу и оставаясь ни с чем. Единственным спасением была усталость, с усталостью приходил сон.

Поутру хождение начиналось снова. Появлялись новые ожидания, но конец оставался все тот же. Много раз мы устраивали обход борделей. Не знаю, бывали ли вы когда-нибудь в борделе, но это место определенно имеет свое очарование.

Полуосвещенная комната, пестрое нижнее белье, уставшие девицы, старающиеся приветливо улыбаться.

Платить нам обычно было нечем. Пятьдесят, а то и восемьдесят драхм были для нас мечтой, на такую сумму мы могли посмотреть десять футбольных матчей или столько же раз съездить на пляж. Но мы все же ходили в бордель, курили бычки и смотрели на девушек.

Те из нас, кто читал Достоевского, в глубине души надеялись, что какая-нибудь из девушек с нашей помощью захочет спастись, но дело всегда кончалось тем, что хозяйка борделя нас выпроваживала, чтобы мы зря не занимали место, потому что в борделе «трахаются, а не пялятся тайком на девчонок», как она выражалась.

Потом мы шли домой и ложились в кровать. Мы знали, что мать в соседней комнате не спит. Она лежит и смотрит в потолок. Она не может заснуть, пока дыхание сына не станет размеренным и спокойным.

И тогда над домом воцарялась новая тишина. Небо уже светлело, оно было единственное наше утешение в этом богом забытом городке, но как же ненадолго хватало этого утешения.

Когда покупаешь билет на поезд, не думаешь. Просто надеешься.

 

Перевел Олег Губецков