Печенье счастья

Версия для печати

Обыкновенный Оскар

В нашей семье я единственный, кого можно назвать более-менее нормальным. Я среднего роста, довольно симпатичный, неплохо играю в футбол, учусь не хуже других. И имя у меня самое обычное, какое только можно придумать для мальчишки: Оскар.

Зато все остальные у нас...

Начнем с папы Эдварда. Он делает гитары. Да-да, именно так, вы не ослышались. Гитары у него получаются что надо. Но вообще-то папа мечтал стать оперным певцом. У него потрясный голос. К сожалению, папа не учился в консерватории, или как там это называется. Но он никогда не прочь щегольнуть своим оперным голосом. Особенно там, где, по его мнению, хорошая акустика.

Хорошая акустика — это когда голос разносится эхом. Так бывает в местах с высокими потолками и каменными стенами: в церкви, например, подземном переходе, некоторых музеях. Или на школьной лестничной площадке. Мой класс находится на втором этаже, и туда ведет старая, широкая лестница с каменными ступенями. И вот там-то, на лестнице, оказывается, самая лучшая акустика.

Как-то раз на днях мы с папой вышли вместе из дома. Перед школьными воротами я помахал ему рукой, но он потопал за мной.

— Пап, — сказал я ему, — я же почти пришел. Тебе дальше идти не нужно.

— Да, да, конечно, — пробормотал отец и потянул на себя тяжелую входную дверь.

Несколько моих одноклассников прошмыгнули мимо нас в вестибюль школы. На середине лестницы папа сделал глубокий вдох и восхищенно присвистнул:

— Да здесь просто замечательная акустика! Прямо как в миланской опере.

— Нет, только не сейчас, — прошептал я и поднял на папу умоляющий взгляд.

Но он меня не услышал. Я подозреваю, что он просто прикидывался, что ничего не слышит. Папа открыл рот и запел:

М-о-о-о-ре, м-о-о-ре...

Все, кто был на лестнице, замерли — будто окаменели — разинув рты от изумления, а потом принялись хихикать — все, кроме Йеппе из параллельного класса. Тот стоял, склонив голову на бок, и счастливо улыбался. И только я с решительным видом продолжал подниматься по лестнице. Хотя внутри у меня все заледенело, как будто я тоже превратился в статую.

В этот момент из учительской появилась Ульрика, наша классная руководительница. Услышав пение, она замерла, прижимая к себе синюю папку и улыбаясь папе. Когда папа закончил петь, Ульрика ему зааплодировала, чуть свою папку не выронила.

Йеппе тоже аплодировал. Другие хихикали и косились на меня.

— Всем привет, — как ни в чем не бывало улыбнулся папа и стрельнул глазами в сторону Ульрики.

Он даже слегка приобнял ее со словами: «Вверяю вашим заботам моего сына».

Потом кивнул мне на прощание и запрыгал через ступеньку вниз по лестнице. Напевая.

От его пения дрожали стены. Но это еще ладно. А вот зачем он пытался строить глазки Ульрике? Этого я никак не могу понять.

Вообще-то папа никогда не флиртует ни с кем всерьез потому, что он очень любит маму. Это, конечно, очень хорошо, но всему есть предел. Зачем целовать маму прямо в губы посреди улицы? Или в супермаркете? Как, например, в прошлую субботу. Мы с моим приятелем Хьюго — вполне обычным и нормальным парнем — стояли у витрины кондитерского отдела и выбирали, что взять — желейный мармелад или лакричные палочки, когда вдруг папа неожиданно обнял маму, чмокнул ее прямо в губы и сказал так громко, что услышали все вокруг:

— Ты моя конфетка! Чмок-чмок!!

Мою маму зовут Лотта, и она совсем не такая, как папа. Она не поет (ну если только в ванной). Она... танцует.

Танцует она все подряд: вальс, польку, танго, самбу, фламенко, сальсу, африканские танцы, хип-хоп, буги-вуги, джаз, брейк-данс... в общем, все, что только можно. Этим она занимается в свободное время. А так она — парикмахер. Поэтому она всегда классно выглядит. По части прически — это уж точно.

Но вернемся к танцам. В конце прошлого семестра у нас была школьная дискотека. Моя мама была в числе родителей, которые за нами присматривали. Когда Мариам из моего класса упала и ободрала коленку, мама тут же подскочила к ней с пластырем. Но потом... да, потом кому-то взбрело в голову поставить нечто вроде хип-хопа, и маму как подменили. Она сдернула с Хьюго кепку и, надев ее задом наперед, решительно двинула в центр танцплощадки. Там она принялась прыгать и дергаться, как робот. Грудь у нее подскакивала, а волосы разлетались. Хьюго стоял и только ухмылялся. Остальные ребята откровенно ржали. Мама, верно, решила, что они обрадовались ее умению танцевать. Но я так не думаю.

По дороге домой я спросил ее, зачем она устроила весь этот цирк. Мама рассмеялась:

— А что — взрослым тоже иногда хочется поймать драйв!

«Ловить драйв» от того, что кажешься смешным... нет уж, увольте. Тогда я не хочу быть взрослым.

Бабушку тоже можно считать членом моей семьи. Она живет рядом с нами, в соседнем дворе. Я с ней часто вижусь. Иногда, когда мама и папа задерживаются допоздна на работе, я у нее ужинаю.

Вот за бабулю мне никогда не приходится краснеть, как за маму или папу. Правда, она почти совсем глухая, поэтому на мои вопросы она иногда дает странные ответы.

— Можно я возьму еще пирожок? — спросил я как-то раз у нее дома.

— Ты тоже мой дружок, — ответила бабушка и обняла меня.

Ну это не страшно. Я взял пирожок, и было приятно думать, что бабушка меня любит.

В другой раз я спросил ее, умеет ли она управлять кораблем. Это было мое домашнее задание.

— Что бы я делала, если бы была королем? — удивленно переспросила бабушка. — Я бы тогда открыла в замке гостиницу для туристов. А ты бы что сделал?

В тот раз мы долго болтали, придумывали разные классные вещи, которые можно сделать, если ты король. И все благодаря тому, что бабушка услышала меня неправильно.

Вообще-то, у бабули есть слуховой аппарат, но она не любит им пользоваться. Она утверждает, что умеет читать по губам. Вот только делает она это не очень хорошо.

Как-то раз я самостоятельно полез за банкой кофе, но когда открыл ее, обнаружил внутри корицу.

— Бабуль, а здесь нет кофе. В банке — корица.

— Хочешь помыться? — спросила бабушка.

— Что? — не понял я.

Но бабуля была уже в ванной: включила кран и достала пену для купания. Похоже, она абсолютно убеждена в том, что понимает всех правильно. Но она такая добрая, что у нее все равно все получается хорошо.

В тот вечер я долго мылся в бабушкиной ванне. Пена чудесно пахла земляникой. Я лежал в ванне и, шевеля пальцами на ногах, размышлял, а трудно ли читать по губам? Я подул на мыльные пузыри и беззвучно произнес: «В банке — корица, в банке — корица...»

Действительно, это сильно смахивало на «в ванне помыться, в ванне помыться».

 

Дождливый день

— Сегодня мы немного порепетируем рождественские песни, — сказала Ульрика. — Скоро будет праздничный концерт, и мы тоже примем в нем участие.

Ульрика начала объяснять подробности, а я зажмурился, надеясь, что никто не вспомнит, что случилось на рождественском празднике в прошлом году. В тот раз, допев последнюю песню, мы отправились в класс, где нас ждал праздничный стол. И только все уселись, как мой папа поднялся с места и, размахивая чашкой кофе, зажатой в руке, запел «Тихая ночь, дивная ночь».

Кофе выплескивалось на пол, папа пел и пел, другие родители слушали и улыбались. Кто-то даже смахнул салфеткой слезу. А я запихал себе целиком в рот булочку с корицей и сидел, мечтая о папе-программисте или, на худой конец, водителе автобуса.

Спустя некоторое время я открыл глаза. Ульрика успела написать на доске названия песен, и теперь все обсуждали, кто нарядится гномом, кто — пряничным человечком. Рождественский концерт начинался с праздничного шествия Святой Люсии.

Некоторые ребята уже записались в пряничные человечки. Но большинство хотело быть рождественскими гномами. На роль Люсии были две кандидатки: Майя и Мариам, две самые популярные девчонки в нашем классе. Ульрика предложила позже бросить жребий.

— Еще у нас есть «Песня Стаффана», — сказала Ульрика. — Для нее нам нужно нарядить двух мальчиков в длинные белые рубахи и колпаки со звездами. Может быть, ты, Нильс? Ты у нас такой высокий и симпатичный.

Конечно, Ульрика хотела, чтобы Нильс согласился. В нашем классе он — самый настоящий король, лидер и заводила среди мальчишек. Именно Нильс решает, что круто, а на что даже смотреть не стоит.

— Так как, Нильс? — не отставала Ульрика. — У тебя и голос красивый.

— Не-е, — лениво произнес Нильс и потянулся. — Я буду рождественским гномом.

Кто-то засмеялся. Нильс улыбнулся и откинулся на спинку стула. Затем прошептал так, что услышали все, кроме Ульрики:

— Еще чего — ходить как девчонка в платье!

Кто-то захихикал.

— Оскар, — продолжила Ульрика. — А ты что молчишь? Хочешь быть звездным мальчиком?

— Нет, — быстро ответил я. — Я буду рождественским гномом. Я уже говорил.

— Да? — протянула Ульрика.

— Да, — кивнул я. Хотя я ничего не говорил и даже не слышал того, что было в начале.

— Что ж, решим попозже, — вздохнула Ульрика и стерла все имена с доски. Мы начали репетировать.

Для пения у меня очень даже неплохой голос. В меру громкий и в меру звонкий. Я быстро схватываю мелодию и почти сразу запоминаю текст. Хотя сейчас этого не требовалось — мы пели все те же рождественские песни, что и всегда: про Стаффана, про Люсию и про тысячи свечей.

Дождь стучал по стеклам. Бледным светом мерцали на подоконниках рождественские свечи. Настроение — ноль целых ноль десятых.

Когда закончились уроки, все кинулись в коридор, где, шумя и толкаясь, принялись разыскивать свою уличную обувь. Я услышал, как Майя сказала Мариам:

— Я думаю, ты будешь Люсией.

— А я думаю, ты, — ответила Мариам. — Ты же такая симпатичная.

— Нет, ты, — возразила Майя.

Они — лучшие подруги, настоящие сиамские близнецы, разве что не срослись вместе. На переменах они все время ходят, обнявшись, и трещат без умолку. Но внешне они совершенно разные. У Майи светлые, абсолютно прямые волосы, а у Мариам волосы темные, длинные и вьются. В них влюблены почти все парни в нашем классе. Хьюго, к примеру, нравится Мариам. А мне — Майя. Только вслух я этого никогда не скажу.

После школы мы с Хьюго, как обычно, пошли к нему домой. В кухне на столе лежала записка:

«Съешь йогурт или сделай бутерброд. Не забудь убрать масло в холодильник».

Мы съели несколько шоколадных кексов, поэтому масло даже из холодильника доставать не пришлось. Потом уселись играть в компьютерные игры и играли до тех пор, пока не вернулась домой мама Хьюго. Скоро с кухни поплыл аромат жареной колбасы и картошки с луком. Все шло своим чередом, и это было замечательно. Картины не портила даже старшая сестра Хьюго Ханна. Она учится в седьмом классе.

Ханна — единственный человек в семье моего друга, за которого порой бывает очень стыдно. Но я думаю, это даже хорошо. По крайней мере Хьюго понимает, каково мне приходится с моими родителями, хотя мы никогда не говорим с ним на эту тему.

— Фу-у, как это отвратительно! — пропищала Ханна и скорчила гримасу при виде колбасы. — Как вы только можете есть мертвую свинью?

Чтобы ее позлить, мы принялись лопать колбасу, хрюкая и чавкая, как настоящие свиньи. Ханна закатила глаза к потолку.

— Хьюго, — прикрикнула она на брата, — ты что, с дерева свалился?

Их папа вздохнул и взглядом приказал нам угомониться. Мы перестали дурачиться, но еще долго хихикали, давясь картошкой.

 

Печенье счастья

«Я очень хочу, чтобы мои родители были такими же нормальными, обычными людьми, как и я. И чтобы мне больше не пришлось за них краснеть», — так я часто думаю, и это мое самое большое желание. Но, загадывая желание, нужно быть осторожным. Иначе можешь получить совсем не то, что хочешь. Вскоре я на собственном опыте в этом убедился.

В тот вечер мы отправились на разведку в новый ресторан, который открылся неподалеку. Наша семья живет в центре, и мама с папой обожают ходить в разные ресторанчики и пробовать новые блюда. Я к этому уже приноровился. Весь фокус в том, что я стараюсь налегать на гарнир, рис или картофель, а то, что не знаю, отодвигаю в сторону или пробую совсем чуть-чуть.

Был промозглый вечер. На улице шел дождь. Мы ступили на сверкающий паркет зала, и за нами потянулась цепочка грязных лужиц.

Я огляделся. Ресторан только-только открылся. Раньше здесь был магазин, где продавались обои. По дороге в школу я тысячу раз проходил мимо, но ни разу толком не разглядывал его. Теперь же это место полностью преобразилось.

Первое, на что я обратил внимание, был гигантский аквариум у стены. За блестящим стеклом среди зеленых водорослей плавали туда-сюда полосатые, черно-голубые и ярко-оранжевые рыбки с развевающимися плавниками. Стоя рядом и разглядывая всю эту красоту, я чувствовал себя настоящим аквалангистом в тропических водах. Правда, я никогда не плавал с аквалангом, но, думаю, все выглядело бы именно так: кругом загадочный подводный мир и я, с глазу на глаз с разноцветными рыбками.

Создавая чарующую волшебную атмосферу, откуда-то доносилась музыка, похожая на мелодичное позвякивание маленьких старинных часиков.

Это было первое волшебство в тот вечер. Но отнюдь не последнее.

Тут ко мне подошел папа и потянул к нашему столику. Родители уже сделали заказ, и через некоторое время перед нами появилось множество тарелок с разной едой.

Ресторан был китайский, и меню пестрело названиями непонятных экзотических блюд, которые мама с папой во что бы то ни стало хотели попробовать. Я же ограничился рисом и курицей с орехами. Это было по-настоящему вкусно, и отодвигать в сторону ничего не потребовалось.

Мама с папой продолжали увлеченно жевать, а я опять отправился смотреть на рыбок.

Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я повернул голову и увидел девчонку — не высокую и не маленькую, среднего роста, примерно с меня. Но было в ней что-то особенное. Угольно-черные волосы и темно-карие, почти черные глаза. И там, в самой глубине этих глаз, казалось, лучились маленькие звездочки. Смешно наморщив нос, девчонка улыбнулась:

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил я.

— Хочешь печенье счастья?

— А что это? — спросил я.

— Сам увидишь.

— Окей, — кивнул я.

Девочка протянула на раскрытой ладони маленький золотистый пакетик и кивнула мне, чтобы я его взял. Затем развернулась и пошла к открытой двери в глубине зала. По выплывающему оттуда пару и доносящимся запахам я решил, что там кухня.

Девчонка исчезла, словно растворилась в тумане, а я остался стоять с золотистым пакетиком в руке.

Журчала вода в аквариуме. Рыбки, проплывая, безмолвно разевали рты.

Я не сказал ей «спасибо». И даже не заметил этого. Потому что именно тогда, когда она дала мне печенье и исчезла в кухне, мама поднялась со своего места и потянула за руку папу. Мелодичное позвякивание куда-то пропало, и вместо него зазвучали трубы, барабаны и скрипки. Я сразу сообразил, что сейчас произойдет. «Мама приглашает папу на танец! Мама приглашает папу на танец! Ох, что сейчас будет!» — билось в моем мозгу. Посетители за столиками начали поворачивать головы в их сторону.

Я был готов превратиться в рыбку и прыгнуть в аквариум. Чтобы музыка глухо булькала где-то вдали, а два танцующих идиота превратились в размытые цветные блики за стеклом. А главное — чтобы никому и в голову не пришло, что эти двое — мои родители.

Я уселся на стул рядом с аквариумом и принялся усердно изучать рыбок. Краем глаза я следил за тем, как кружились в танце мои родители. Волосы у мамы растрепались. Папа начал напевать что-то, постепенно повышая голос. Золотая рыбка серьезно взирала на меня через стекло своими круглыми глазами, а я в ответ пристально смотрел на нее.

Когда музыка закончилась, папа сделал поклон, как будто он был на сцене в опере. Несколько посетителей одобрительно захлопали в ладоши, а потом все вернулись к своим тарелкам, и снова послышался стук вилок и ножей.

У мамы от танца горели щеки. Мои тоже горели, только от стыда.

Папа махнул рукой, чтобы принесли счет. Я на всякий случай продолжал оставаться возле аквариума.

От напряжения у меня вспотели ладони. В одной из них я продолжал сжимать маленький золотистый пакетик с печеньем счастья. Я разорвал пакетик и достал светло-золотистое печенье в форме полумесяца. Откусив кусочек, я обнаружил, что внутри лежит свернутая бумажка.

Жуя печенье, я развернул бумажку. Это была совсем коротенькая записка, написанная маленькими черными буковками. И когда я ее прочитал, то сразу позабыл, как жевать:

Произнеси свое самое сокровенное желание, и оно исполнится.

У меня внутри все замерло. Конечно, я знаю, чего хочу. Желание уже давно вертелось на языке. Но неужели это возможно?

Впрочем, я ничего не теряю. Только буду говорить потише, чтобы никто не услышал.

Я повернулся к аквариуму.

«Хочу, чтобы мои родители стали нормальными обычными людьми», — так мне нужно было сказать.

Или: «Хочу, чтобы мои родители стали как все».

Но произнес я совсем не это.

Обалдело уставившись на рыбок, я прошептал:

— Хочу, чтобы мы с мамой и папой были больше похожи друг на друга.

 

Перевела Евгения Савина