Колка

Версия для печати

Кажется, это было так давно. Я отсчитываю по пальцам, как ребенок: август, июль, июнь, май, апрель – прошло четыре месяца и несколько недель.
Я помню, что пахло теплой землей, когда я возвращалась домой из школы. В парке цвели нарциссы. Маленькие желтые цветы. Как будто это была другая жизнь.
Она пробыла у нас довольно долго. Я успела привыкнуть. Обычно она приезжала каждую вторую пятницу, вечером, и оставалась на выходные. Обычно она привозила подарки. Иногда что-то из такс-фри: духи, косметика, сладости. Иногда книги или фильмы, которые покупала в Англии. Она рассказывала о них, и казалось, будто она читает небольшую лекцию.
Как-то раз она привезла нам комедийный сериал о неком владельце отеля. У него были усы и он сильно переигрывал: громко кричал и выпучивал глаза. Катрина села
на подлокотник дивана и протянула мне диск. Я взглянула на него, вежливо поблагодарила и сказала, что это наверняка очень интересно. Затем положила диск на стол перед собой, а Катрина снова взяла его и стала рассматривать, вертеть в руках, словно никогда раньше не видела дисков, словно это находка с затонувшего судна. Потом она начала рассказывать о сериале и добавила, что в детстве обожала этот фильм. 
Описывая сериал, она использовала одно особенное выражение. Я никогда не слышала его раньше, но не хотела уточнять, что оно значит, потому что всякий раз, спрашивая ее о чем-то, я испытывала унижение, как будто она плевала в меня. Даже само это чувство унижения было унизительным: ну почему бы просто не спросить ее, что означает слово, почему это должно быть так сложно? Никогда еще я не чувствовала себя так тупо.
По ее интонации я поняла, что это довольно низкопробная комедия. Но фильм так нравился Катрине в детстве, что родители решили подарить ей все серии на видео, и она без конца пересматривала их, пока не выучила наизусть.
Она сказала, что это «очень английский» сериал.
Когда Катрина уехала в свой замок, мы с папой посмотрели несколько серий. Я не помню, чтобы мы особенно много смеялись, но закадровый смех был настолько громким, что это было незаметно.
Катрина дарила нам музыку и фильмы, но я не успевала все это смотреть и слушать. Ароматы некоторых духов мне нравились, те, что были не в моем вкусе, я приносила в школу и отдавала подругам. Если запах им тоже не нравился, они помогали мне найти девочку, которой бы он подошел лучше, и, если девочка была приятная, она получала духи бесплатно, а если она была нам не очень симпатична, мы продавали духи по дешевке и на полученные деньги шли в кафе.
Однажды вышла небольшая неловкость. Катрина была у нас дома и уединилась с папой в спальне. У меня были Юлия и Бобо, мы собирались на вечеринку и я хотела что-то захватить с собой. Мы зашли на кухню выпить воды, и тут появилась Катрина в спортивных штанах и голубой футболке с потертой белой надписью. Девочки были с ней незнакомы, они пожали ей руку и представились. Когда Катрина здоровалась с Юлией, она узнала свои духи и произнесла их название.
Юлия растерялась, и я сказала, что дала ей побрызгаться. Только один раз. Но Катрина недоуменно посмотрела на меня, давая понять, что это нормально, что я разумеется могу подарить духи подруге и совершенно не должна перед ней отчитываться. Тогда мне стало совсем стыдно, и я почувствовала себя очень паршиво.
Когда мы спускались по лестнице, девчонки сказали, что Катрина показалась им приятной и к тому же симпатичной, но в тот момент я могла думать только о том, что Катрина привезла с собой тренировочные штаны, и это должно означать, что она собирается переехать к нам. Все начинается с треников, и от меня уже ничего не зависит. Я представляла себе, как Юлия и Бобо сидят у нас дома, болтают с Катриной и знакомятся с ней ближе, а я сижу рядом и чувствую себя полной дурой. Я никогда бы не смогла объяснить, почему я не очарована Катриной так же, как они.
[...]
Когда я была маленькая и, уже лежа в кровати, не могла уснуть, я иногда думала о маме. Бывает, глубокой ночью в голову приходят навязчивые мысли. Они не отпускают и не дают покоя.
Я представляла себе, что мама сейчас вот тоже где-то не спит, хотя поначалу считала, что этого не может быть, но потом я вспоминала передачи, где кто-то просыпался посреди ночи, как после кошмара, смотрел на часы и снова засыпал, а на следующий день узнавал, что именно этой ночью, в это время умер его брат. Потом показывали еще много подобных историй, а потом появлялся серьезный мужчина в кресле и говорил, что этот феномен начали изучать совсем недавно, и что сто лет назад многие ученые считали, будто все теории о радио- и микроволнах — полная ерунда и глупость.
И тогда уже мне не казалось таким странным, что моей маме, возможно, тоже сейчас не спится, и я не знала, кто кому не дает уснуть — я ей или она мне. Я думала о том, что кто-то лежит с ней рядом и спрашивает, почему она не спит, а она серьезно отвечает, что не знает.
И казалось, будто я сижу у нее на кровати или смотрю на нее в окно и не могу разглядеть ее, но вижу, как ее глаза блестят в темноте.
Мое воображение разыгрывалась все сильнее. Я представляла себе, как мама принимает важное решение и, проснувшись утром, твердо помнит о нем. Узнав, где я живу, она купит билет на автобус и еду в дорогу, придет на станцию и от волнения закурит, хотя бросила курить несколько лет назад. Изо рта у нее вырываются маленькие нервные колечки дыма, а за спиной висит знак «Не курить», но она не видит его, и люди с осуждением смотрят на нее, но она ничего не замечает.
Мучительнее всего было представлять нашу встречу. В моем теле что-то начинало шевелиться, и я понимала, что, если бы она села в автобус и приехала ко мне, то сбылась бы моя мечта – но вместе с тем и кошмарный сон, и я металась между ними и пыталась понять, что сильнее. Но мечта и кошмар постоянно менялись местами. Когда я тянулась к мечте, она растворялась у меня на глазах, а кошмар сгущался позади меня, и наоборот.
Несколько лет назад такие мысли чаще посещали меня. Тогда я еще верила, что уникальна и незаменима и что людям будет меня не хватать, если я исчезну, и что тоска моей матери никогда не утихнет.
Теперь я стала умнее. Я знаю, что я такая же как все, и настолько неуникальна, что даже думать об этом не хочется. Я знаю, что маму из-за меня больше не мучает бессонница, если вообще когда-то и мучила.
[…]
Весь день я стараюсь не думать об этом, но иногда кажется, будто кто-то хлопает меня по плечу. И мне даже не нужно оборачиваться. Он хлопает меня по плечу, чтобы напомнить о случившемся и о том, что я и вправду сделала это.
Я стараюсь не думать, что Волк-одиночка знает, где мы живем, и что он смотрит на фотографии Катрины, стоящей в дверях спальни. На ней черное платье с большими цветами. Она похожа на испанку: вот-вот приподнимет платье и, высоко подняв голову, пустится отплясывать фламенко. Глубокий вырез, над верхней губой черная мушка, кроваво-красная помада, глаза полузакрыты.
Стараюсь не думать, что он смотрит на ее фотографии, на едва заметную улыбку, которая может даже показаться очаровательной, когда видишь только один снимок. Но после трех, четырех фотографий, где она улыбается точно так же — стоя в дверях, у стены с картиной, в разных местах в комнате, — начинаешь испытывать отвращение, словно узнаешь, будто то, что ты считал произведением искусства, на самом деле выпускается многотысячными тиражами где-нибудь на фабрике в Шанхае.
Стараюсь не думать, как он смотрит на нее и кладет в сумку свой черный кожаный комбинезон, и что все это происходит по-настоящему.
— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я себя. — Может, он не тот, за кого себя выдает, а кто-то другой? Какой-нибудь канадский подросток с поросячьими глазками и бурной фантазией.
— С какой стати? — говорю я.
— Но ты же выдаешь себя за другую.
— Разве?
— Конечно. У тебя никогда не было дочери. У тебя никогда не было парня, который бы играл на бас-гитаре в ток-шоу. Ты себя такую придумала.
— Неважно, кто я на самом деле, важно лишь то, что я хочу осуществить.
 
Перевод Алины Бавыкиной