Моя мама - горилла!

Версия для печати

Когда мне исполнилось девять лет, меня удочерила горилла. Я не просила об этом.
Дело было в сентябре. Нас – детей из сиротского приюта «Лютик» – выгнали во двор погулять, так как был день генеральной уборки. Ветер плясал по улице, разгоняя листву, сложенную в аккуратные кучки. Воспитательница Герда распорядилась, чтобы мы вытрясли и вынесли проветриться простыни, полотенца, подушки и одеяла. Сама она прогуливалась рядом с нами, наблюдая за тем, как мы трудимся, но не подходя слишком близко, чтобы не запачкаться пылью.
– Дождитесь, пока уляжется пыль, прежде чем вытряхивать следующую подушку! – кричала она. – Иначе у вас начнутся хрипы в горле, только этого мне не хватало.
Мы с Ароном взялись за простыню с двух сторон.
– Осторожно! – сказала я. – Ты слишком сильно трясешь.
Арон затряс еще сильнее.
– А мне некуда силу девать! – и тряхнул так, что его лицо побагровело. Мои белобрысые косички подскакивали на голове. В «Лютике» все девочки с длинными волосами должны были носить косички. «Тогда вшам будет сложнее пробраться под прическу и зажить сладкой жизнью», – говорила Герда.
– Прекрати! – крикнула я, рванув простыню так, что она выскочила у Арона из рук. Он вытер рукой под носом, смачно втянув в себя соплю. Лицо у Арона было все в веснушках, как будто колбаса в точечках жира.
– Тогда тряси сама, – сказал он, поднимая с земли подушку. Он затряс ее так, будто хотел выбить из нее душу.
– Чем лучше трясешь, тем быстрее закончишь! – кричала Герда. На ней был светло-зеленый рабочий халат, в ушах сияли маленькие золотые сережки.
Никто и не думал поторапливаться. Быстрее закончить – значит, раньше начать драить полы и окна, чистить картошку, мыть посуду, сгребать в кучи сухую листву. О свободном времени можно было не мечтать. Герда считала, что его у нас вполне хватает по ночам, когда мы спим.
Вообще-то генеральную уборку затеяли не просто так. В приюте ожидали гостей. Кто-то хотел приехать сюда, чтобы выбрать себе ребенка. Герда очень волновалась, как обычно в такие дни. С самого раннего утра она носилась повсюду, как бешеная курица, осматривая детей и комнаты. Беспощадно уничтожались комки пыли, на дыры накладывались заплатки, начисто мылись уши.
– Хорошо хоть, что постричь успели, – бормотала она, глядя на нас. Всех детей недавно постригли, потому что в «Лютик» приезжал фотограф. Приезжал он каждый год, а за неделю до этого Герда доставала большие кухонные ножницы и стригла нас. Когда надо было сделать снимок, мы выстраивались перед домом и улыбались изо всех сил. Мы любили эти дни, ведь для нас это был перерыв посреди нескончаемого мытья полов и другой тяжелой работы. В этом было что-то торжественное – фотограф приезжал к нам каждый год, начиная с самого основания «Лютика». На стене в коридоре висели черно-белые фотографии всех, кто когда-либо жил в нашем приюте. Герда была почти на всех снимках. Она работала здесь воспитательницей с незапамятных времен.
– Смотрите-ка, – сказала она, вытянув шею. – А вот и почта пожаловала.
Из ельника как раз вынырнул черный автомобиль с эмблемой в виде желтых почтовых рожков. Герда бросилась к калитке, замахав руками, как дирижер.
– Стоп! – крикнула она почтальону, опустившему стекло. – Здесь только что разровняли гравий! Только что! – Она протянула пухлую руку к конверту, который почтальон собирался опустить в ящик. – Дайте мне.
Автомобиль снова исчез за поворотом. Герда напевая вскрыла конверт, но песня застряла в горле после первых же строк.
– К нам пожалует проверка из муниципалитета, – пробормотала она, окидывая нас обеспокоенным взглядом, словно подсчитывая количество голов. Вообще-то считать ей было незачем, это я точно знала. Еще ни дня не прошло без напоминания о том, что в приюте живет пятьдесят один ребенок, а это на одного человека больше, чем положено по закону. «Лютик» рассчитан ровно на пятьдесят детей.
– Ха-ха, запахло жареным, – прошептал Арон, строя гримасы.
Я закончила вытряхивать простыню и вытерла пот со лба. Вообще-то на улице было не жарко, но поневоле вспотеешь, когда приходится махать руками изо всех сил.
– Это ты о чем? – спросила я.
Арон выпучил глаза и стал похож на большую яичницу-глазунью:
– А ты разве не знаешь, что Герда избавляется от тех, кто ей не угоден?
– Избавляется? – в животе неприятно екнуло. – Как так? Убивает?
Арон не торопясь кивнул.
– Не совсем. Неужели ты не слыхала истории о том, как она разделалась с ребенком, который ей мешал?
Я покачала головой. Арон подошел ближе.
– Однажды давным-давно, – прошептал он, покосившись на Герду. – Был тут один ребенок, которого она терпеть не могла. И вот как-то раз ночью, села она на велик, посадила ребенка в багажник и покатила. Герда бросила ребенка в какой-то заброшенной хибаре, где не было ни души и нечего было есть. Ребенок был такой маленький, что сопротивляться не мог. Герда уехала восвояси и больше никогда туда не возвращалась. А ребенок тот так и умер.
Я уставилась на него во все глаза. Арон кивнул, растянув рот до ушей.
– Враки! – крикнула я.
Арон пожал плечами.
– Может, враки. А может, и нет. Со мной у нее этот номер не пройдет, я слишком сильный. – сказал Арон и смачно шмякнул подушкой об землю.
Герда продолжала изучать письмо.
– Во вторник через две недели, – бормотала она. – Группа инспекторов в плановом порядке проконтролирует соблюдение санитарных условий и пересчитает детей. С уважением, Орд Фьюрдмарк. – сглотнув, Герда прикусила губу. Затем подняла взгляд и заметила, что мы за ней наблюдаем. – Ну что ж, – сказала она с наигранным спокойствием. – К этому времени мы как следует здесь уберем. И приведем ногти в порядок. Юнна!
Я вздрогнула оттого, что она так резко и неожиданно произнесла мое имя. Ничего хорошего это не предвещало. Герда вразвалочку подошла ко мне, скорчив злобную мину, и нависла надо мной всеми своими двойными подбородками.
– Думаешь, простыня будет чище оттого, что ты трешь ее своими грязными руками?!
Я опустила взгляд: опять я забыла помыть руки. Белая ткань перепачкалась.
Герда выдернула у меня простыню.
– Ничего удивительного, что здесь такая грязища! Будете жить тут, пока вам не исполнится по шестьдесят лет. Вот тогда мне придется переименовать детдом в дом престарелых.
О том, что она в эти времена будет лежать в земле, мертвая, как маринованная селедка, Герда, конечно, не думала. Я вздрогнула при мысли о том, что мне придется остаться в «Лютике» навсегда. Не то чтобы Герда была такой ужасной, просто она ведь нам не настоящая мама. Такое впечатление, будто мы ей совершенно безразличны. Если у кого-то из нас был грипп или воспаление легких, она очень расстраивалась, потому что для нее это означало лишние хлопоты. Если кто-то до крови разбивал коленку, она прежде всего думала о том, чтобы не запачкать ковры. Настоящая мама пожалела бы своего ребенка, а Герда жалела только саму себя. Вот и вся разница.
Герда повернулась ко мне.
– Ты здесь уже девять лет! Неужели ты до сих пор не запомнила, что прежде чем браться за чистые вещи, надо мыть руки?
Щеки у меня запылали. Некоторые дети ухмылялись, так было всегда, когда Герда на меня кричала, а случалось это нередко. Я вечно забывала помыть руки.
Происходило это вовсе не потому, что я была грязнуля. Это просто улетучивалось из головы, сколько бы Герда меня ни отчитывала. Может, мои мозги устроены таким образом, что мысли о мыле в них надолго не задерживаются? Может , они созданы для мыслей о других вещах? Пока что у меня не было возможности это проверить, все силы ушли на защиту от мыльных упреков Герды.
Иногда мне казалось, что мыться так часто вовсе не обязательно. Хоть ты сто лет простоишь под душем, оттирая грязь, все равно не успеешь оглянуться, как сразу опять испачкаешься. Только высказать это Герде я никогда не решалась. Она всегда повторяла, что «по иронии судьбы» у нее на шее оказалась такая неисправимая свинья, как я. Что за ирония такая, я не очень понимаю, но любому ясно: хорошего в этом мало.
– Ну? – вопрошала она. – Неужели ты настолько глупа, что руки забыла помыть?
Я отвела взгляд, сказать было нечего.
Герда приложила руку к уху, будто не расслышала мой ответ.
– Что ты сказала, Юнна? Может, ты глупее всех остальных?
Все уставились на нас. Я прикусила губу и крепче вцепилась в простыню.
– Нет, – прошептала я.
– Э-эй! – заорала Герда, как будто она оглохла. – Мы не слышим тебя. Говори громко и четко, чтобы всем было ясно. Ты у нас дурочка?
– Нет!
– Вот это другое дело. Тогда иди, вымой руки.
Она развернулась и прокричала еще громче:
– Остальные собираются в быстром темпе! Что, весь день будете здесь трясти простынями? Толку от вас никакого!
Некоторые начали собирать простыни и подушки, чтобы занести в дом. И тут из ельника послышался тихий звук мотора. Автомобиль приближался. Дети вытянули шеи, словно охотничьи собаки, почуявшие дичь.
– А ну успокоились! – завопила Герда, но никто не посмотрел в ее сторону. Всякий раз, когда в приют приезжала машина, дети окружали ее. Все пихались и расталкивали друг друга локтями, стремясь пробраться поближе и показать себя, чтобы навсегда покинуть «Лютик». Как же мы об этом мечтали! Как нам хотелось обрести настоящий дом, настоящую маму, такую красивую, с волосами, зачесанными в пучок, и ароматом духов. Маму, которая будет волноваться из-за наших ссадин, которая крикнет: «малыш мой любимый!» и помчится за пластырем. Как мы мечтали о папе в блестящих ботинках, который побежит покупать комиксы, если ты заболеешь гриппом. Да уж, все мы хотели покинуть «Лютик», и раз у нас один лишний ребенок в приюте, то шансы становятся как никогда велики. Поэтому неудивительно, что все здорово работали локтями в те немногие разы, когда в приют кто-нибудь приезжал.
Я побежала к воротам вместе с остальными. Звук мотора становился все громче, еще немного и автомобиль будет здесь. Я встала на цыпочки, чтобы получше рассмотреть его за стрижеными головами детей…
Из леса, сделав крутой вираж, вынырнул потрепанный старенький «вольво». Он несся на дикой скорости. Еще мгновение, и машина подъехала к воротам и завернула на гравиевую дорожку. Машина с ревом объехала пару раз вокруг большого дуба, рванулась вправо, затем влево, словно никак не могла определиться, где бросить якорь. В конце концов, она затормозила, потом, сделав еще полкруга, замерла прямо перед нами. 
Теперь уже не только у Арона лицо походило на яичницу-глазунью. Такое впечатление, что эта машина только что спаслась от преследований кровожадных металлоломщиков. Сзади бессильно болталась выхлопная труба, от мотора пахло гарью, а стекла были покрыты картинками и наклейками. Кузов был испещрен рыжей чешуей ржавчины, но кое-где виднелись остатки старой зеленой краски.
Я наморщила нос. Не хотелось бы мне попасть в дом к тому, кто сидел в машине – кем бы они ни был. Похоже, та же мысль вертелась в головах у остальных.
– Вот это развалюха! – крикнул Арон. – Ни за что в жизни в такую не сяду!
Герда как завороженная смотрела на свою испорченную гравиевую дорожку. Затем она перевела взгляд на машину. Дверца распахнулась.
Наружу показалась черная волосатая нога, обутая в перепачканный глиной башмак с драным шнурком. За ней тотчас показалась и другая нога, такая же толстая и косматая. Сглотнув от волнения, я вытянула шею. Не пойму, чего мне хотелось больше – остаться и посмотреть, кто же сидит внутри, или убежать отсюда подальше и спрятаться. Было что-то жуткое в этом автомобиле, такие гости у нас впервые. К нам всегда приезжали красивенькие машины.
Ручища оперлась на дверцу «вольво» и ее обладательница вывалилась наружу, пыхтя и стеная. Казалось, сердце мое на несколько мгновений остановилось в груди. Воцарилась мертвая тишина.
Это была горилла! Двухметрового роста, с животом, круглым, как бочка, черной бугристой головой, походившей на гигантскую грушу. Она была без рубашки, зато в поношенных панталонах – голубых и мятых под коленями. Горилла наклонилась и одернула штанины, так что они немного прикрыли ботинки.
Затем она скрестила лапы на груди и окинула взглядом «Лютик»: окошки на верхнем этаже, где располагалась большая спальня; земляной погреб, где хранились картошка и маринованные огурцы, вход в кухню, через который можно было пройти, если ты весь перепачканный возвращался из сада. Позади всего – кромка леса, уходящая вдаль, ели, черневшие тревожной стеной. Горилла еще немного постояла, созерцая этот пейзаж, затем перевела на нас откровенный взгляд потенциального покупателя.
Дети гурьбой хлынули к главному входу. А Герда так и осталась стоять, уставившись на Гориллу, словно на привидение. Я развернулась, чтобы помчаться следом за всеми. Сердце бешено колотилось в груди, гравий хрустел под ногами. Прочь отсюда, скорее!
Но вдруг произошло нечто странное. Я остановилась – сама не знаю, почему. Помню, как, не поворачиваясь, я подумала: «Надо срочно уйти и спрятаться подальше, как все остальные».
Но я не могла двинуться с места. Спиной я чувствовала чужой взгляд – такой долгий и пристальный, что сопротивляться было невозможно. Сама того не желая, я медленно обернулась.
И встретилась взглядом с карими глазами Гориллы. Она улыбнулась. Огромные зубы теснились во рту чуть ли не в два ряда. Она подошла ближе. Я словно окаменела.
И тут Герда грохнулась в обморок. Тихо простонав, она повалилась на спину и осталась лежать. Горилла наклонилась над ней и помахала лапами у нее над лицом. Герда тут же очнулась, вскочила и стояла пошатываясь, словно больной зяблик. Я пулей сорвалась с места и кинулась к дверям.
В большом коридоре лежали горой ботинки и сапоги. Я сбросила свою обувку и сломя голову полетела вверх по лестнице. На стенах аккуратными рядами висели старые черно-белые фотографии. В спальне стоял переполох, как в курятнике. Дети носились по комнате и орали.
Я села на свою кровать, внутри заскрипели ржавые пружины. От страха сосало под ложечкой. До чего же отвратительный взгляд у этой гориллы!
«Герда никогда не позволит ей взять ребенка, – думала я. – Никогда она не отдаст ребенка этой противной горилле».
– Ну что, Юнна, ты с ней разговаривала? – крикнул Арон из другого угла. Рядом с ним на кровати сидели двое мальчишек – два брата, которые повсюду ходили за Ароном хвостом.
– Ты что, дурак?! – крикнула я в ответ.
– Нет, – сказал Арон. – Мало ли, вдруг ты решила, что вы друг другу подходите.
Черноволосые братья заржали, глядя на него с восхищением. Одному было пять, другому шесть лет, а наглости уже хоть отбавляй.
– Заткнитесь! – проворчала я и легла, отвернувшись к стене.
Арон тотчас подбежал к моей кровати.
– Думаешь, откуда у нее такое огромное пузо? – прошептал он.
Я обернулась:
– Откуда же?
– Хи-хи! – он с довольным видом вздернул свои белесые брови. – Я о том, с чего эта горилла так растолстела.
– Понятия не имею! – ответила я. – Лучше скажи, с чего ты такой идиот?
Арон перестал лыбиться. Он задрал подбородок и вытаращился на меня:
– Уж я-то не дурак – понимаю, зачем эта мартышка сюда приехала, – многозначительно сказал он, похлопав себя по животу. – Поэтому она так разжирела. Ей нужны дети!
– Что-о? – спросила я, почувствовав, что у меня дико испуганный голос, хотя я изо всех сил пыталась это скрыть.
– Ясно, как дважды два, – сказал Арон, пожав плечами. – Представляешь, сколько денег у такой толстухи ушло бы на мясо? – Он покачал головой. – Гораздо дешевле взять ребенка из приюта.
У меня душа ушла в пятки. Но я тотчас опомнилась и хорошенько пихнула Арона в плечо.
– Кончай врать!
Арон затаил дыхание.
– Смотри, Юнна! – шепнул он. – Вон она!
– Хватит, – сказала я, и тут же заметила, что все молча смотрят в сторону двери.
Я повернулась и увидела гориллу.. Она подтянула свои застиранные панталоны. За ее спиной появилась Герда, лицо ее было красным, как помидор, а глаза метали молнии.
– Скажи спасибо, что мы с тобой тощие, – прошептал Арон. – Наверняка она выберет кого-то потолще…
– Так, – рявкнула Герда. – Почему все простыни лежат кучей во дворе, как в свинарнике? Что здесь за галдеж?
Никто не ответил. Герда перевела дух:
– Стройся! – скомандовала она.
Дети нехотя и с опаской выстроились в шеренгу. Я встала с самого края, втянула голову в плечи и попыталась выглядеть маленькой и недовольной. Коротышки с кислыми минами никому не нужны.
Герда шагнула вперед.
– А теперь улыбочка! – рявкнула она. – И будьте повежливее, когда Горил… гм, когда дама к вам обращается.
Она испуганно взглянула на Гориллу. Та смерила ее ледяным взглядом, а затем повернулась к нам. У меня колени дрожали от страха. Некоторые дети попятились, когда Горилла подошла ближе. Она была такая огромная! Лицо ее было изборождено складками, как у бывалых моряков. Шерсть поблескивала, будто ее намазали маслом.
– А ну смирно! – зашипела Герда. – Ведите себя прилично!
Она страшно нервничала. Казалось, она готова предложить Горилле себя, если никто из детей ее не устроит.
Горилла прогуливалась перед нами туда-сюда. Дойдя до меня, она остановилась. Я уставилась в пол и сгорбилась так, что спина чуть не треснула. Горилла не двинулась с места. Минуты тянулись, как вечность, стояла гробовая тишина.
– Юнна! – Герда наконец осмелилась открыть рот. Прежде чем подойти ко мне, она заискивающе посмотрела на Гориллу. – Руки у тебя грязные, как у свиньи, я же просила тебя их помыть! Может быть, у нас в «Лютике» объявили неделю свинства, а я об этом не знаю?
Горилла внимательно наблюдала за ней. Заметив это, Герда приободрилась.
– Как, по-твоему, чувствует себя дама, которая приехала нас навестить и наткнулась на такую замарашку, как ты? – рявкнула она. – Приятного мало!
Взгляд Гориллы стал озабоченным, и Герда, решившая, что та на ее стороне, продолжала выговаривать:
– Знаешь что! Придется прикрыть тебя покрывалом от греха подальше, когда к нам в следующий раз кто-нибудь приедет. Эй, а ну-ка сюда, что здесь за тряпка? Фу!
Я не знала, куда деваться. Слезы обжигали глаза, все таращились на меня, как обычно.
Герда вздохнула и подбоченилась.
– Простите великодушно, милая дамочка, – сказала она Горилле. – Между нами говоря, этот ребенок абсолютно безнадежен. Она из тех, так сказать, от кого никогда не отделаешься. Живет здесь с тех пор, как ее младенцем подбросили к нам на лестницу. За девять лет я так и не смогла ее никому всучить.
Она нагнулась ко мне:
– Слышишь? Теперь ты понимаешь, почему тебе никогда отсюда не выбраться? Ты просто упрямая грязнуля!
Герда посмотрела на Гориллу с улыбочкой, которая говорила о том, что уж они-то друг друга поняли: речь идет о безнадежно тупом ребенке. Горилла скрестила руки на своем огромном животе, затем кивнула в мою сторону:
– Я хочу ее взять, – сказала она.
Перевод Ксении Коваленко
 

горилла

И вообще, как приятно прижаться к пушистой маминой шерсти!