Эдди Буландер и я

Версия для печати

 
Восемь лет прошло. И вот он позвонил. Девяносто шесть месяцев. Две тысячи девятьсот двадцать дней. А может, даже немного больше. Не помню точно, когда он исчез. Помню только, что было лето, как и сейчас. Кажется, июнь. Как говорят, между черемухой и сиренью. Сейчас июль, так что будем считать, что две тысячи девятьсот пятьдесят дней. Хорошее число. Круглое. Красивое. 2950. Ровно столько стоил новый телик, который купила мама. Солнце осветило застекленный балкон, где я сидел в тот момент. На столе рядом — телефонная трубка. И тут раздался звонок. Я ответил. Он сказал: «Это я».
 
Папка. Нет, это уж чересчур. Папа? Еще хуже. Пусть будет просто отец. Или Эдди. Мне позвонил Эдди Буландер. Было восемь часов. 4 июля. Я думал про Тома Круза в инвалидном кресле.
 
— Привет, это я, твой отец, — сказал он. — Я в Швеции, вернулся на родину. Это я, Эдди. Я в Стокгольме. Как жизнь? Давай встретимся? Мог бы заглянуть к нам в столицу.
— Привет, — сказал я таким голосом, будто мы попрощались только вчера.
 
Мне было десять, когда он ушел от нас. Нет, он не исчез навсегда, выйдя на минутку за вечерней газетой. Они с мамой развелись. Или нет, чтобы развестись, надо сначала пожениться. А Эдди и мама женаты не были. Последний год они жили как кошка с собакой. Так говорит бабушка. Про свою жизнь с дедом. Разница только в том, что дед никуда не уходил, он просто умер. Эдди Буландер — почтальон, певец и гитарист группы «Shivers» — бросил жену и десятилетнего сына и уехал в Америку. Когда же ему еще звонить, как не в День независимости США.
 
Не то чтобы мы совсем не общались. Нет. Минимум один-два раза в год мы говорили по телефону, раз в год он присылал уродскую рождественскую открытку с гномами, гирляндами и свечами. И еще письмо на день рождения. Плюс в год две посылки. Подарок на Рождество, как правило, приходил после Нового года. Про мой день рождения он помнил не всегда, но раз пять все-таки о нем не забыл. Так что можно сказать, мы были на связи.
 
И вот он приезжает в Стокгольм и хочет увидеться. Он и я. Отец и сын. Папа вернулся. Ему тридцать девять, на год больше, чем Луизе. Луиза — это моя мама. С этим словом у меня проблем нет. Мама, ма или как вам угодно. Когда я родился, ей было двадцать, а ему двадцать один. Когда ему было тридцать один, он ушел. Мне было десять.
— Позвони мне в другой раз, тогда договоримся. Может, ближе к концу июля я и мог бы приехать. Сейчас я занят, — сказал я.
— Busy, busy, — ответил он.
— Bye, — попрощался я и повесил трубку.
 
Я попытался заняться чем-то другим. Я сидел в кресле на балконе. Его только недавно застеклили. Из-за балкона арендную плату повысили на три сотни в месяц. Но он того стоит, считает мама. Я сидел и смотрел на пристань. По Е4 мчались машины. Я смотрел на бензоколонки и старался думать о разросшейся нефтяной корпорации «ОК», смотрел на заправки «Шелл» и маленькие новые трамплины для прыжков.
 
Тот большой, что был прежде, разрушили. Старый большой трамплин перенесли на другой склон, потому что на этом месте будет проходить Ботническая железная дорога. Вот, значит, как: старый перенесли и тут же построили новые! Хотя с них никто не прыгает. Изо всех сил я старался делать вид, что любуюсь окрестностями, радуюсь хорошей погоде, каникулам, будто смотрю на прыжки с трамплина посреди лета. Но мысли то и дело возвращались к нему. К моему отцу, который позвонил мне, чтобы встретиться спустя восемь лет.
 
Луиза Андерсон, 38 лет. Мать-одиночка. Волк-одиночка? Всегда одна — в бурю, в шторм. В ураган. У некоторых ураганов женские имена. Она — словно узловатая карликовая березка. После его ухода так и осталась одна. Нет, у нее, конечно, были женихи, ухажеры, поклонники… Было с кем провести ночь. Думать о том, что у нее бывали свидания на одну ночь, оne-night-stands, мне неприятно. Хотя наверняка такое случалось. Бывало, что с некоторыми мужчинами у нее складывались более долгие отношения — с тех пор, как Эдди Буландер, почтальон и гитарист, ушел от нас.
 
Одного как сейчас помню. Это продолжалось полгода. Он был альтернативным парнем. Чему именно, это вопрос. Точно не знаю, но я окрестил его Альтернатива. Это касалось всего: еды, одежды, идеалов. Эдакий экологически чистый крестьянин. Холостяк, помешанный на всем, что имеет хоть какое-то отношение к экологии. По особым случаям он надевал коричневые кожаные штаны и ковбойскую рубашку в красную клетку. Например, когда приходил к нам на воскресный обед. Я старался на это время уйти из дома. Мне тогда было тринадцать. Он был депутатом от левых в местной управе. В какой-то момент я испугался, что мама переберется с ним куда-нибудь в глухомань, чтобы пасти овец и пахать землю, а мне придется уехать вместе с ними. Звали его Даниель, но он просил называть его Данке. Danke sehr!
 
Можно прекрасно обойтись без отца, без папы, без папки. Лично я обходился. И ничего. Никаких проблем. У некоторых вообще нет ни матери, ни отца. А у меня вот есть она, Луиза. Возможно, без меня ее жизнь сложилась бы по-другому. Гораздо лучше. Возможно, она переехала бы с альтернативным крестьянином в деревню и начала бы все сначала. Возможно. Когда-нибудь я спрошу ее об этом. Собиралась ли она переехать вместе с Данке, чтобы есть там пророщенные бобы и экологические чистые продукты. Я ведь вроде особо не показывал, что я от него не в восторге, но, может быть, она читает мои мысли лучше других. Возможно, я был для нее обузой. Но без него, без Эдди, я обходился прекрасно. Сказать ей, что он звонил?..
 
Был у нее и другой. Ни один из них не жил у нас дома. Ночевать оставались, было дело, но не жили. С Данке она встречалась полгода, пока не появился Симон Рунессон, который задержался у нас на пару лет. Я успел закончить пятый и шестой классы. У него был свой видеопрокат, но потом он разорился. После этого Симон Рунессон исчез. Словно вышел в киоск за сигаретами и не вернулся. Не знаю, горевала ли мама. Не помню. Я по нему не скучал. И по его троим детям тоже. Им было пять, семь и девять, когда у него с мамой все началось. Бенни, Конни и Бриджет. Девочка была младшей. Раз в месяц они оставались у Симона, и он старался в тот день попасть к нам на обед. Нет, я совсем по нему не скучаю: ни по его кривой улыбочке, ни по запаху изо рта, ни по его потным рубашкам, ни по чавканью за столом. Но, может быть, Луизе его не хватает…
 
Последнего звали Аллан. Дело было в прошлом году. Его единственным достоинством было то, что он умел управляться с бытовой техникой, стирал и мыл посуду. По-моему, он был слесарем, но и в остальном разбирался. У него был фирменный автомобиль с надписью «Чудомастер Аллан». Буква О была больше других, в ней красовалась рожица с улыбкой. Он все время стоял рядом с вытяжкой, курил и ковырялся в правом ухе всем, чем ни попадя. Один раз даже трехдюймовым гвоздем. Не острием, а шляпкой. Приходил он по средам. А по субботам я нередко видел, как он прогуливается под ручку с женой. Потом он вдруг приходить перестал.
 
Ну конечно, я должен с ним встретиться. Но стоит ли говорить маме, что он звонил? «Звонил Эдди, — скажу я ей. — Твой бывший. Мой отец. Он вернулся в Швецию. Хочет, чтобы я приехал к нему в Стокгольм». Стоит ли ей все это говорить?
 
«Давай не будем о нем, — обычно говорит мама. — Мы разошлись, и он уехал за границу. Такова жизнь. Но нам и без него хорошо…» Это правда, но ведь вместо него ей пришлось довольствоваться альтернативным крестьянином и хозяином видеопроката с кривой улыбкой и дурным запахом. «Почему ты не выйдешь замуж? — иногда говорю я. — Ты ведь молодая. Можешь еще кого-то найти. Скоро я уйду из дома, уеду отсюда и брошу все это к чертям собачьим. А ты останешься здесь. Одна». «Не сейчас», — отвечает она. Неужели по-прежнему ждет своего гитариста?..
 
Помню, как-то раз мы ездили на рыбалку. Мы плыли на лодке по неподвижному озеру, вокруг стояла тишина. Мне было лет шесть. Мы были в лодке вдвоем с Эдди. Он дал мне погрести. Показал, как управляться с веслами. Мои руки были такие маленькие, а весла — такие огромные, но мне удалось заставить лодку сдвинуться с места. И она заскользила вперед. «Так, молодец, — сказал Эдди. — Только поднажми немного правой рукой. Вот так, да».
 
Он сидел на корме, солнце светило ему в лицо. Он прикрыл глаза рукой и улыбнулся. Зубы у него были черные от жевательного табака. Я отчетливо это помню. Солнце, его рука козырьком и черная улыбка. Кажется, ни одной рыбы мы так и не поймали.
 
Люди расстаются. Обычное дело. Когда Эдди смылся, у нас в классе еще у двоих родители разошлись. У Денниса Ландина и Эммы Йонсон. Он обучается по индивидуальной программе, а ее показывали по телику, она рассказывала, что снималась в порнофильмах. Вот как бывает.
 
Их пути разошлись. Так и вижу, как мама и Эдди шагают по Е4, нет, лучше по 348-й трассе, в том месте, где она похожа на взлетную полосу. Я иду с ними, посередке. И смотрю на все будто со стороны, как в кино. Мы приближаемся. Я вижу лишь расплывчатые фигуры, но точно знаю, что это мы. Вдруг одна из фигур отделяется от остальных и сворачивает в поле. Поле покрыто глубоким снегом, но человек этот упорно пробирается вперед, машет нам рукой и постепенно исчезает из виду. Вот что значит «их пути разошлись». А мы с мамой все шагаем по длинной трассе, похожей на взлетную полосу.
 
Я ничего не сказал. Так и сидел на балконе, пока мама не вернулась из больницы и не накрыла на стол. Потом  убрала и вымыла грязную посуду, посмотрела новости, погладила белье, словом, переделала все дела. А я все сидел на балконе, пока она не легла спать. Перед сном она заглянула ко мне и спросила, словно это и без того не было ясно: «Все сидишь?»
Что на такое ответить? Я оставался на балконе до тех пор, пока легкий июльский сумрак не накрыл город, Е4, заправки и трамплины. Я сидел в кресле, словно дряхлый старик, которому тяжело передвигаться. Но я ей ничего не сказал. Я лег в час ночи, зная, что не усну. Я всегда это знаю заранее. Чувствую, что заснуть не получится. Мои предчувствия всегда оправдываются. Так и вышло. Проспал я, во всяком случае, недолго.
Перевод Ксении Коваленко