В тот день, когда распустятся каштаны, я буду далеко отсюда

Версия для печати

 

Мы сидим за чашкой эспрессо на веранде «Риша» за нашим обычным столом: Черстин, Йорген и я. Вода со льдом. Никакого алкоголя. Каппучино или эспрессо, обычный кофе. Ни вина, ни коньяка, ни кальвадоса. Йоргена клонит в сон от алкоголя, он устает. Особенно когда пью я.
Йорген выколачивает трубку, набивает заново, пытается закурить, но трубка гаснет. Черстин собирается перейти на никотиновый пластырь — с понедельника — а я, как обычно, курю «Мальборо».
Черстин всегда сидит лицом к площади Стуреплан, я же предпочитаю вид с противоположной стороны: на площадь Нюбруплан, дорическую колонну с Торнбергскими часами, деревья, залив Нюбрувикен.
Йорген не обращает внимания на вид из окон «Риша». Или, наоборот, видит только это, полностью сосредоточившись на улице, и больше ничего не замечает: или — или, таков уж Йорген.  Внимательно слушает нас или увлеченно рассказывает о своем последнем открытии. Йорген рассказывает так, будто он первый во всем мире открыл Шекспира, Стриндберга, Чехова, Нурена: он словно путешественник, обнаруживший белое пятно на карте, он как Тур Хейердал, нашедший каменные статуи на Острове Пасхи, он будто открыл то, чего еще не видел белый человек.
Сейчас Йорген в чеховской России, в Ялте, на Сахалине. Сейчас его занимают чеховские противоположности, чеховское «вопреки всему», чеховский взгляд на человеческую участь, одновременно трагическую и комическую: необходимость жить вопреки невыполнимости желаний, недостижимости целей.
— Как будет называться пьеса? — спрашиваю я.
Покусывая мундштук, Йорген отвечает, что не имеет ни малейшего представления, что говорить об этом рано, что мы еще даже не начали.
— Рабочее название? — интересуется Черстин, и Йорген отвечает, что всему свое время. Название ограничивает, задает рамки.
Йорген любит открытость, полет, Черстин это нервирует, а мне плевать.
Мы сидим за тем же столиком, что и всегда. Как семья: у каждого свое место, каждый чего-то ждет от других, чего-то требует. Нужно соблюдать условия и следовать соглашениям, как в самом обычном браке.
Мы сидим, как сидели всегда, но на этот раз в каждой реплике — предостерегающий подтекст, адресованный мне: не обмани наше доверие, Морис.
Взгляд Черстин, обращенный ко мне, взгляд Йоргена (они думают, что я не вижу): справится ли он, в какой он форме, продержится ли до премьеры...
Они простили меня, они прощали меня уже много раз, но ничего не забыли.
Йорген выколачивает трубку и снова пытается закурить, Черстин затягивается «Бленд Ультра Лайт», я говорю, что все в норме. Любимое выражение Сары, она повторяла его весь прошлый год.
— Все в норме, — говорю я Черстин и Йоргену. — Все в норме.
 
— В следующие выходные поедем на остров, — говорю я. — Как обычно. Паром  с набережной Нюбрукайен, последний пятничный рейс — в семнадцать сорок пять. А если можете, поехали на этой неделе.
В начале репетиционного периода мы всегда выезжаем на остров — вместе, раз или два. Сидим на веранде виллы на Юпвиксё, как сейчас на веранде «Риша».
Конец сезона мы тоже не раз отмечали на Юпвиксё. Буйные вечеринки: купание нагишом при свете луны, блеск мокрых тел на скалах, парочки в лесу, поиски пропавших.
На такие вечеринки никто не брал собой семью, а вот в начале осени все приезжали на остров вместе с супругами, детьми. Мия, жена Йоргена, если ей позволяла работа: родительские собрания, педагогические конференции, беседы об успеваемости... Дочки Йоргена и Мии.
И, разумеется Супруг.
Угощение всегда готовил я. Фарш из баранины и свежая мята с грядки, базилик, куриная грудка, мясные фрикадельки, молодая картошка и малосольные огурцы, шашлычки по-гречески. Йорген мыл посуду, Мия укладывала девочек.
Когда Паулин была маленькой, я всегда укладывал ее сам. Она улыбалась во сне, радость жизни, солнышко мое.
 
~
 
Мы сидели на веранде в ночной темноте: Черстин, Йорген и я — снова и снова вспоминая наши спектакли. Теннеси Уильямс, Стриндберг, Нурен...
Муж Черстин — Супруг — всегда был с нами. Всегда держался в стороне. Никогда не участвовал в беседах, четко давая понять, что он здесь только и исключительно ради Черстин. Если и открывал рот, то чтобы сделать ироническое замечание в адрес жены.
— Не обращайте на него внимания, — говорила Черстин.
Место! Как собаке.
Супруг напоминал героя мольеровских пьес: ходил вокруг дома, заложив руки на спину. Круг, другой. Поддевал носком землю, бродил среди сосен, дубов и рябин, топтал ягоды и грибы: лисички, боровики, вороночники — не умел отличить один гриб от другого, но ему на это было наплевать. В темноте с треском ломались ветки, птицы испуганно вспархивали из гнезд.
Мы сидели на веранде и смотрели на отражающиеся в глади залива, плывущие в Финляндию паромы, Свет в иллюминаторах, в каютах занимаются любовью... Сияющие огнями увеселительные парки, плавучие торговые пассажи, танцевальные дворцы заманчиво светятся, как в «Амаркорде» Феллини.
Тихими вечерами с паромов доносилась танцевальная музыка: «Последние дивные годы», финское танго. «Мусталайнен», «Все для тебя»...
Сюзанн читала, лежа в гамаке. Черстин, Йорген и я на веранде, у меня и у Черстин — по бокалу вина, перед Йоргеном графин морса из бузины: ароматного, золотисто-желтого.
— Нектар, дар богов, — сказал Йорген. Так он выражается. Нектар, дар богов...
— Наоборот, — отозвалась Сюзанн: морс из бузины ей дала жена соседа-фермера. Это была дьявольская парочка. Жена говорила, что муж дни напролет молчит ей назло, и все же сходит с ума, если она уплывает на соседний остров хотя бы на полдня. Он утверждал, что она фригидна, она называла его импотентом.
Почему люди доверялись Сюзанн?
Потому что знали, что она проявит участие, но не станет вмешиваться?
Что вообще-то ей нет до них дела...
— Самый обычный брак, — сказала Черстин.
 
~
 
Черстин сотни раз решала развестись, но развода все не случалось.
— Одного поля ягоды, — говорила она, имея в виду себя и мужа: оба родом из Сальтшёбаден и Лидингё. Жить и умереть в районе шикарных вилл — судьба, как из пьесы Нурена.
Они решили, что разведутся, когда подрастут дети, но этого не случилось. Дети выросли и покинули отчий дом, но родители не развелись.
— Погоди, вот умрут дети... — сказал Супруг.
— У него это называется «юмор», — вздохнула Черстин.
Супруг не выносил современный театр. В наше время придешь в театр, а на сцене мочится какой-нибудь извращенец — пьеса Сэма Шепарда, говорил он.
Ни у кого из нас не хватало духу сообщить ему, что Сэма Шепарда давно уже не ставят. И что большинство пьес, в которых играет Черстин, и есть современный театр, а ведь Супруг смотрел каждую генеральную репетицию, ходил на все премьеры. Если спектакль, в котором играла Черстин, закрывали, он обязательно приходил на последнее представление. Дарил ей охапки красных роз и украшения. Принимал любой отрицательный отзыв об игре Черстин как личное оскорбление.
Не мог жить без нее, не мог с ней.
— Самый обычный брак...
Мы с Черстин и Йоргеном знакомы больше двадцати лет. У Йоргена всегда была редкая бородка, с годами она не стала гуще, а теперь уже седеет, как и его жидкие волосы.
Черстин всегда носила одну и ту же прическу. Густые волосы, открытое лицо. Гладкий лоб. Двадцать лет назад мы были любовниками, дело закрыто за сроком давности, но Супруг не забыл. Простил, как утверждает Черстин, но не забыл. А она и сейчас она так же красива, как прежде. Этим вечером, на веранде «Риша», она прекрасна как никогда.
— Подтяжку сделала? — спрашиваю я.
— Развелась? — спрашивает Йорген, который никогда не уйдет от Мии и дочерей.
— На этот раз все серьезно? — спрашиваю.
— Наоборот, — отвечает она.
— Расскажи, — Йорген откидывается на спинку кресла, покусывает мундштук, светло-серые глаза неотрывно смотрят на Черстин — Йорген не сводит глаз с рассказчика, его интересует все.
Самый незатейливый анекдот приобретает гомерические масштабы, если рассказывать его Йоргену.
— Расскажи, — говорит он, и Черстин начинает.
Дело было весной, в мае. На Лидингё распустились каштаны, у Черстин был выходной. Она поехала в центр, чтобы пройтись по магазинам в «Стурегаллериан», посмотреть на людей, кое-что купить. Диск с музыкой в «Шивакадемиен», сборник рассказов Чехова в «Хеденгренс», экстракт имбиря в магазине здорового питания. Зашла в несколько обувных, купила помаду, примерила кое-какую одежду.
Просто ходила по городу, обычный выходной.
Супруг был на работе.
Так думала Черстин, пока вдруг не увидела его — посреди «Стурегаллериан», среди бела дня. Это был он. Черстин с трудом узнала его в незнакомой обстановке, он был словно другим, лишь внешне похожим на себя.
Он смотрел на часы, как будто ждал встречи, но пришел слишком рано и теперь убивал время. Супруг зашел в тот же музыкальный магазин, Черстин за ним. Он не видел ее: она спряталась за рекламным портретом Паваротти в натуральную величину и смотрела, как Супруг ходит по магазину. Он не искал ничего конкретного, просто перебирал диски.
Наконец, он решился сделать покупку — тот же диск, что купила Черстин: Третья симфония Горецки. Расплатившись карточкой, он сунул пакет с диском в карман. Все, что он делал, было загадочным, как в кино, говорила Черстин. Знакомым, но все же чужим. Как Алан Бейтс в роли Гая Берджесса.
Выйдя из музыкального магазина, он поднялся в «Гато» и заказал чашку кофе. Посмотрел на часы, съел миндальное пирожное. Черстин сидела в укрытии позади. Он был похож на шпиона, выполняющего тайное поручение в чужом городе. Как будто ждал встречи. Он выпил кофе, посмотрел на часы, встал и пошел прочь. Черстин отправилась за ним.
Он вышел на улицу Грев-Турегатан, остановился у ресторана «Ля Гренуй», мимо проходили молодые модные люди.
Он стоял среди них, как часовая стрелка среди секунд, сказала Черстин.
Некоторое время супруг стоял у «Ля Гренуй», и не похоже было, чтобы он кого-то выискивал.
— И все же было какое-то ожидание, — сказала Черстин. Она ощутила прилив сокрушительной любви. Стало больно, как тринадцатилетней девочке, влюбленной в самого красивого, самого недоступного мальчика в школе. Больно, как от любви к Джону Леннону, Джеймсу Дину — беспощадная, пронзительная тоска. Такая любовь настигла Черстин в ту минуту, когда она смотрела на Супруга, стоящего у входа в «Ля Гренуй». Самое сильное чувство из всех, которые она испытывала в жизни, чистая боль.
— И все же.
Вдруг он увидел ее: она не успела скрыться, они посмотрели друг на друга, не говоря ни слова.
Никто из них ничего не объяснял, она просто взяла его под руку, и они поехали домой. Стали заниматься любовью прямо в машине, на мосту Лидингёбру, с тех пор так и продолжается.
 
Перевод Лидии Стародубцевой